НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ «КЕДР.МЕДИА» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА «КЕДР.МЕДИА». 18+
Поколения, пережившие 1990-е годы в России, хорошо помнят, каким чудом им казалось экономическое преображение нулевых. Пустые полки в магазинах заполнились товарами, бюджетникам перестали задерживать зарплаты. Многие до сих пор связывают это с одним человеком — Владимиром Путиным. Не вдаваясь в детали: просто «навел порядок».
Экономически произошедшее объясняется иначе. В 1999 году баррель нефти стоил $15–20, а в 2008-м, к окончанию второго президентского срока, — $143,95. Нефтегазовый сектор cформировал более трети доходов страны. К концу 2008-го, когда мир накрыл финансовый кризис, а стоимость барреля упала до $33,73, Владимир Путин уже передал президентское кресло преемнику — и тому пришлось принять последствия на себя.
С тех пор экономику страны лихорадило не единожды, но на полученном в нулевые кредите доверия действующему президенту удалось выстроить вертикаль, в которой он занимает высшее положение и неприятие которой влечет наказание. Такую возможность ему в значительной степени обеспечили именно углеводороды.
Подобная картина характерна не только для России. Авторитарные режимы во многих странах — например, в Иране, Саудовской Аравии и Азербайджане — держатся на природной ренте. Однако бывают и другие случаи. Страна может не иметь ресурсов, но оставаться авторитарной, а может, наоборот, быть демократической, несмотря на большие запасы ископаемых.
«Кедр» рассказывает, как устроена зависимость политического режима от природных ресурсов и какие еще переменные влияют на государственный строй.
Как «нефтяное проклятие» связано с авторитаризмом
В середине прошлого века в Европе широко разошелся термин «голландская болезнь». Его придумали журналисты, чтобы описать последствия бума углеводородов в Нидерландах.
После открытия в 1959 году крупных газовых месторождений в страну хлынули деньги от экспорта. Это привело к укреплению национальной валюты — гульдена. Бюджет наполнялся, но жизнь тысяч людей становилась лишь хуже. Недобывающие отрасли теряли конкурентоспособность: из-за сильного гульдена их продукция становилась все дороже для иностранных покупателей. Пока инвестиции и государственная поддержка перетекали к нефтегазовым компаниям, в других секторах шли сокращения. За 20 лет безработица скакнула с 1,1 до 17%. Страна теряла производственную базу.
Чтобы нивелировать негативные эффекты, властям пришлось ввести высокие пособия для тех, кто сидел без работы. Это не казалось проблемой, пока страна имела сверхдоходы от продажи сырья.
«Правительство создало финансово неустойчивую систему в полной уверенности, что запасы углеводородов будут вечными», — подчеркивал экономист Фредерик ван де Плог.
Но Гронингенское месторождение — именно на него в своих расчетах опирались власти — начало иссякать уже к 1980-м годам. Вместе со снижением экспорта стал ослабевать и гульден. Страна, получавшая от углеводородов до 86,7% доходов, оказалась в кризисе. На восстановление обрабатывающих отраслей ушли десятилетия, и лишь к 2000-м экономика Нидерландов вновь обрела баланс.
Сегодня экономисты, политологи и исследователи социальной сферы считают «голландскую болезнь» частью широкой концепции — «ресурсного проклятия». Они обращают внимание, что богатство природными ресурсами способно влиять не только на структуру экономики, но и на устройство государства и само общество. В странах с менее развитыми социальными и политическими институтами оно может способствовать развитию тоталитарных практик.
Немецкий экономист Рюдигер Аренд считает, что экономический рост России в 2000-х годах, достигнутый за счет нефтегазового сектора, создал серьезные уязвимости. Во-первых, устойчивость страны оказалась зависима от мировых цен на углеводороды. Во-вторых, промышленные элиты начали получать прибыль не за счет инноваций и корпоративных решений, а за счет доступа к ресурсам и близости к власти. Это никак не стимулировало развитие, зато усиливало коррупцию.
По мнению Аренда, государство, получающее значительную часть доходов не от налогов граждан, а от экспорта ресурсов, становится менее зависимым от общества.
Это ослабляет общественный договор: властям больше не нужно учитывать интересы людей в обмен на налоги, а значит, они не подотчетны избирателям и не заинтересованы в демократии.
Исследование экономистов Георгия Егорова, Сергея Гуриева* и Константина Сонина* показало, что в таких условиях у правящей элиты возникает дилемма. Свободные СМИ помогают контролировать бюрократию и повышать эффективность управления, но одновременно делают информацию о провалах власти доступной всем, что может привести к протестам — а они представляют угрозу.
В ресурсных экономиках эта дилемма решается в пользу политического контроля. У государства есть независимый от граждан источник дохода, поэтому власть может позволить себе отказаться от прозрачности и ограничить свободу СМИ. Более того, доходы от продажи ископаемого топлива дают возможность «покупать» лояльность населения и элит, компенсируя недостатки управления. У властей снижаются стимулы развивать другие секторы экономики и повышать экономическую самостоятельность граждан.
В результате формируется замкнутый механизм: низкая зависимость от общества ведет к подавлению информации и институтов, недостатку подотчетности и укреплению власти элиты. Так и формируются авторитарные режимы в странах, богатых природными ресурсами.
Некоторые исследователи связывают ресурсную зависимость и с внешнеполитическим курсом. Экономист Константин Сонин* отмечает, что нефтегазовые доходы позволили российскому государству финансировать не только репрессивный аппарат, но и вести боевые действия в разных концах света.
Милитаризация и усиление силовых структур становятся механизмами поддержки власти. Ресурсное богатство позволяет одновременно финансировать репрессии, снижать издержки внешнеполитических конфликтов и укреплять персоналистский характер режима.
Могут ли демократические институты переломить «ресурсное проклятие»?
Долгосрочное развитие стран зависит не столько от ресурсов, сколько от качества институтов. Об этом заявляет экономист Дарон Аджемоглу. В своих работах он различает два типа институтов: инклюзивные, обеспечивающие участие, защиту прав собственности и конкуренцию, и экстрактивные, направленные на извлечение ренты элитой. Преобладание экстрактивных институтов удерживает страны в состоянии стагнации.
К инклюзивным институтам относятся независимые суды, свободные СМИ и подотчетные политические механизмы, без которых экономический рост остается нестабильным и уязвимым. Временный рост доходов, например, если Россия зарабатывает больше из-за роста цен на нефть на фоне войны в Иране, не избавляет от фундаментальной проблемы — зависимости от углеводородов.
Это хорошо заметно в сравнении с Норвегией. Несмотря на богатство нефтью и газом, стране удалось избежать «ресурсного проклятия» благодаря сильным и независимым институтам.
Государство сохранило контроль над добычей, но при этом создало прозрачную и подотчетную систему управления ресурсами. Большая часть доходов от добычи направляется в суверенный фонд Government Pension Fund Global, который инвестирует средства за рубежом, чтобы не перегревать внутреннюю экономику. В Норвегии также действует «бюджетное правило»: правительство может тратить около 3% капитала фонда в год, что защищает экономику от резких колебаний цен на нефть.
Как подчеркивает норвежский экономист Стейнар Холден, нефтяные доходы должны быть институционально «изолированы» от текущей политики. Их использование жестко регулируется, а управление фондом отличается высоким уровнем прозрачности и общественного контроля. Так средства становится сложнее распределять в пользу элит или использовать в краткосрочных политических целях. Значительная часть доходов направляется на будущее благосостояние, а не на текущие нужды, что не дает разворачиваться популистской политике.
Эффективная судебная система, свободные СМИ, высокий уровень доверия и низкая коррупция ограничивают возможность элит присваивать ренту. Ресурсы не заменили налоговую систему, а дополнили ее: государство продолжает зависеть от граждан, что сохраняет механизмы подотчетности.
А если углеводородов нет?
Важно понимать, что ископаемые богатства — не единственный источник авторитаризма. Существуют страны отнюдь не богатые природными ресурсами, но при этом авторитарные. Режимы в них держатся на других механизмах:
- контроле над силовым репрессивным аппаратом и армией;
- контроле над экономикой: даже без ресурсов власти могут распределять по своему усмотрению рабочие места, лицензии и доступ к бизнесу;
- идеологии, особенно часто — националистической или другой популистской направленности.
Экономисты Нейтан Йенсен и Леонард Вантчекон на выборке из 46 государств Африки показали, что историческая слабость гражданских институтов и высокий уровень неравенства способны обеспечивать фундамент для тирании.
Вв то же время в процессе исследований они обнаружили, что в странах с высоким уровнем зависимости от ресурсов уровень демократии в среднем на 1,5 пункта ниже по шкале Polity, чем в странах без них.
Шкала Polity IV — это база данных, которую политологи используют для измерения типа политического режима в странах. Эта шкала строится на основе таких параметров, как конкурентность выборов, ограничения исполнительной власти и участие граждан в политике. Ее диапазон — от −10 до +10, где −10 — полностью авторитарный режим, а +10 — полностью демократический.
Йенсен и Вантчекон отмечают, что демократические реформы оказываются более успешными в странах без значительных природных ресурсов — например, в Бенине или Мадагаскаре. В то же время зависимые от ресурсов государства, такие как Нигерия и Габон, в большей степени склонны сохранять авторитарные практики.
При чем тут климатический кризис?
Мир постепенно отказывается от ископаемого топлива. Десятки стран объявили о планах по достижению углеродной нейтральности. Европейский союз и Великобритания планируют добиться этого к 2050 году, Китай — к 2060-му.
Даже в США, где климатическая политика остается предметом острой политической борьбы, долгосрочный тренд не меняется: за последнее десятилетие производство энергии из возобновляемых источников в стране утроилось. Несмотря на попытки Дональда Трампа свернуть климатическую политику, развитие возобновляемой энергетики продолжается, ведь переход к возобновляемой энергетике обусловлен не только политическими решениями, но и экономической логикой, технологическим прогрессом и интересами бизнеса. По данным International Renewable Energy Agency (IRENA), около 90% проектов с использованием возобновляемой энергетики оказываются дешевле, чем их альтернативы на ископаемом топливе.
Несмотря на рост экономики, выбросы CO₂ в Китае уже почти два года не растут: 21 месяц подряд остаются на одном уровне или снижаются — главным образом благодаря быстрому развитию возобновляемой энергетики.
В Европе инвестиции в энергетический переход в прошлом году выросли на 19% по сравнению с 2024-м и достигли рекордного уровня.
Войны и геополитические кризисы, например на Ближнем Востоке, могут временно поднимать цены на нефть и газ, но долгосрочный тренд остается неизменным.
У стран, подверженных «голландской болезни», возникает парадокс: они временно выигрывают за счет роста цен на ископаемое топливо, но именно эти краткосрочные выгоды тормозят структурные реформы.
В России на фоне массовых банкротств бизнеса это ведет к еще большей концентрации экономики вокруг нефтегазового сектора.
Неготовность элит менять экономические модели может привести страну к тому, что ее ключевой товар станет невостребованным. Что будет делать в таком случае сам режим, институты и общество — вопрос открытый.
*Минюст РФ считает иностранным агентом
