Ломка Кузбасса Репортаж из угольного региона, где массово закрывают шахты. Каким видят люди здесь свое будущее?

В 2025 году в Кемеровской области закрыли 17 угольных предприятий. Шахты консервировали, а работников увольняли. По словам горняков, многие пока еще действующие угольные компании находятся на грани банкротства, во всем регионе остается лишь одна шахта, активно нанимающая новых сотрудников.

Отрасль пришла к упадку по многим причинам: санкции, снижение мировых цен и спроса на уголь, рост тарифов на перевозки, управленческие ошибки. Власти прогнозируют, что уже в этом году добыча снизится до минимального за 20 лет показателя — 170 млн тонн. На пике, в 2018-м, регион давал 256 млн тонн угля.

Уголь — главное богатство и главная беда Кузбасса. Вокруг него здесь строились города. На угольных предприятиях работают 110 тысяч кемеровчан. Он дает деньги, но в то же время забирает жизни: из-за всепроникающей угольной пыли смертность от рака в регионе в два раза выше, чем в среднем по стране. И пока одни местные жители надеются, что он не иссякнет, другие — что уйдет навсегда.

Журналисты «Кедра» отправились в Кемеровскую область, чтобы рассказать, как регион переживает кризис и как местные видят жизнь после угля.

Как Кузбасс стал угольным центром

Новокузнецк — один из старейших городов Сибири, основанный в 1618 году. Первое поселение Российской империи на Кузбассе. Изначально его — тогда еще просто Кузнецк — построили как военную крепость. Упоминание о местном угле появилось лишь спустя сотню лет, когда «огнедышащую гору» в окрестностях описал натуралист Даниэль Мессершмидт.

Довольно скромная промышленная добыча началась еще позже, в 1851 году. В том виде, в котором мы знаем Кузбасс сегодня, регион начал формироваться при Советском Союзе.

«Капиталисты строили Донбасс полтораста лет — партия большевиков за четыре года превратила мелкий кустарный Кузбасс в крупный, мощный механизированный и социалистический», — говорил руководитель Западного-Сибирского райкома ВКП(б) Роберт Эйхе.

Уголь был нужен советам для индустриализации: строительства предприятий и налаживания логистики. В начале XX века это был самый востребованный энергоресурс. Кроме того, его можно было отправлять на экспорт. Поэтому в раннем СССР освоение Кузнецкого угольного бассейна стало одним из приоритетных мегапроектов.

На выходе из вокзала Новокузнецка приезжающих до сих пор встречают гигантские буквы на домах — строки из стихотворения Владимира Маяковского: «Я знаю — город будет. Я знаю — саду цвесть. Когда такие люди в стране в советской есть». Они посвящены Кузнецкстрою — проекту масштабного развития промышленности на Кузбассе. Сюда съезжались люди со всего Союза: строились не только предприятия — 17 из 19 кемеровских городов появились именно в советские годы. И большинство — вокруг угля.

Запасы ископаемого топлива в Кузнецком угольном бассейне огромные. Даже в 2024 году, после десятилетий добычи, они оценивались в 300 млрд тонн. Это и сегодня одно из крупнейших месторождений в мире.

«Какой страх мы можем нести»

170-тысячный Прокопьевск кузбассовцы называют «черной жемчужиной». Добыча угля здесь началась сразу после гражданской войны, когда страна лежала в руинах. Никакого города не было. Только два села, месторождение рядом с которыми подходило для быстрого освоения: уголь был высококачественным и залегал близко к поверхности земли. Поначалу его даже вывозили на лошадях, которые вереницами тянулись в сторону Томска и нынешнего Новокузнецка.

Со строительством в 1921 году железной дороги на сибирских предгорьях начал расти полноценный город, в котором на пике работало сразу 16 угольных шахт.

— Прокопьевск весь был в шахтах, — рассказывает местный житель Виктор. — Даже сейчас едешь на троллейбусе и слышишь названия остановок: «Шахта “Тырганская”», «Шахта “Центральная”», «Шахта имени Дзержинского». В лучшие времена мы не делили город по улицам, а ориентировались по названиям шахт.

Лучшие времена для Прокопьевска, впрочем, прошли давно. Часть разработок закрылась еще в 90-е годы, часть — после экономического кризиса 2008-го, а последняя шахта — в 2019-м из-за нерентабельности. Сегодня это тихо гибнущий город, в черте которого работают два разреза.

Богдан, мужчина лет тридцати с бородкой и в майке с нарисованными супергероями, понял, что пойдет добывать уголь, еще будучи школьником. Само место диктовало такой выбор.

— Когда впервые увидел взрывные работы, было страшно и удивительно одновременно, — вспоминает он. — Все трясется, а мужики сидят: кто кемарит, кто еще чем занимается — спокойные абсолютно.

Работа на шахтах — опасная, и это в Кузбассе принимают как данность. Беспокоит местных другое — вероятность эту работу потерять, ведь она приносит неплохие по местным меркам деньги. Зарплата рядовых рабочих — порядка 80 тысяч рублей, мастеров — около 120.

— Из-за нынешнего кризиса люди в ступоре, — говорит Богдан. — Они видят, что все рушится, но что делать — не знают. Многие, кроме шахты, ничего не умеют.

Я сам только начинаю думать над планом Б. Видимо, придется учиться профессии, которая не будет привязана к местности: может, установке окон или кондиционеров. А затем переезжать. Потому что перспектив в Прокопьевске нет, да и другие города здесь не сильно отличаются.

Уезжать Богдан думает в Новосибирск: все-таки третий город страны. Подчеркивает: не ради себя, ради недавно родившегося сына — чтобы за него однажды профессию не выбрало место жительства.

Прокопьевск — череда советских домов: сталинский ампир сменяется хрущевскими панельками. Новых зданий немного, в основном торговые центры. Напоминания об угле всюду: не только на уличных баннерах, призывающих «дать тепло родному городу», но и на вывесках: «Шахтерский универмаг», стадион «Шахтер». В центре города — гигантский экран, на котором лозунги в поддержку СВО сменяются надписью: «Эпоха угля и стали».

Кажется, эта эпоха проходит.

Олеся* — рубенсовская красавица с плавными чертами лица и магнетическим взглядом — уехала отсюда почти десять лет назад. Правда, недалеко — в соседний Новокузнецк. Он и побольше, и поживее. Она часто бывает на малой родине, где остались друзья, но в последнее время Прокопьевск догоняет ее сам.

— Когда только переехала, заметила, что в Новокузнецке люди на улицах улыбаются. Для меня это было непривычно: в Прокопьевске давно упадок и я привыкла видеть людей угрюмыми и задумчивыми. Этот контраст меня поразил, но теперь новокузнечане тоже становятся хмурыми. И это бросается в глаза.

Россыпь фенечек, браслетов, сережек и колец выдает в Олесе творческую личность. Но нынешний кризис касается ее напрямую — она медсестра на угольной шахте.

— До этого долго работала в травматологии в городской больнице. Оттуда ушла в декрет, но когда пришло время возвращаться на работу, то погиб муж. Обеспечить семью на больничную зарплату было невозможно, а в Прокопьевске все знают, — она сбивается и поправляется. — Все раньше знали, что уголь — это про стабильность и доход. Я устроилась работать на разрез. Проработала там шесть лет, пока не поняла: из-за нас на деревьях листья черные, аж блестят от черноты.

Олеся вспоминает, как однажды ехала на смену мимо березовой рощи.

— Там такие тонкие березки стояли, с руку толщиной. Еще подумала: «Боже, какая красота!». Но, когда возвращалась, этой рощицы уже не было, ее всю перемешали с землей, чтоб проложить техническую дорогу к разрезу. Я это увидела и заплакала. Уволилась, потому что в душе свербило: какой страх мы можем нести…

Добыча угля в разрезах, то есть под открытым небом, считается самой опасной для окружающей среды. Разлетающаяся пыль отравляет водоемы, растения и животных. В этом плане шахты безвреднее, но и добыча на них дороже, поэтому от кризисов в первую очередь страдают именно они.

Олеся ушла с разреза на шахту, потеряв половину дохода: вместо 80 тысяч теперь зарабатывает 40. Но вскоре и этой суммы может не стать.

— Поговаривают, что шахта закроется. Тем более, она «немолодая» — уже основательно выработана. Обидно, что я недавно взяла ипотеку: хотела осесть, хотела спокойного будущего. Теперь приходится думать, куда перебираться: Кузбасс же весь держится на угольной промышленности.

Олеся сравнивает обстановку в регионе с 1990-ми годами. Говорит, люди, как и тогда, держатся за работу — лишь бы что-то платили. Но в отличие от того времени, все будто понимают: происходящее не закончится — оно навсегда.

— Я сейчас всем говорю: «Хотите узнать, что будет с Новокузнецком? Посмотрите на Прокопьевск». Скоро все будет один в один: люди станут разъезжаться, со временем останутся пенсионеры и те, кто по каким-то причинам не может уехать. Худо-бедно, кто-то да будет жить, но молодежь будет либо бежать, либо на вахты мотаться.

«Живем как твари»

Новокузнецк, впрочем, совсем не выглядит депрессивным городом. Полумиллионный, пульсирующий утром и вечером, он сразу поражает контрастами: величественные дореволюционные здания соседствуют с обветшалыми хибарами и симметричными сталинками, на которых выведены граффити. Стеклянные витрины магазинов перетекают в глянцевые окна пивнушек и прозрачные киоски микрозаймов, где заняв пять тысяч рублей, вскоре остаешься должен все сто.

Особо трепетно и напоказ здесь любят Маяковского, хотя тот никогда не бывал в городе. Все из-за «Рассказа о Кузнецкстрое», который поэт посвятил Новокузнецку. Его именем названа площадь, в центре стоит гигантский памятник Маяковскому, а местные художники рисуют его изображения баллончиками на зданиях.

Новокузнечане все же признают: благополучие им кажется временным.

Суровый взгляд из-под нахмуренных бровей, выраженный подбородок — внешне Владимир вполне соответствует стереотипному образу кузбасского шахтера. Но когда он начинает говорить, этот образ рушится: настолько мужчина оказывается вежлив и эрудирован. Он рассказывает, что пробовал заниматься бизнесом, но по ошибке взял в компаньоны друга — прогорело и дело, и дружба. Затем уезжал в Индию, где работал в турсфере, но не сложилось и там. Более того, образовались долги.

— В общем, вернулся домой, поохался, помаялся, но долги-то сами себя не отдадут. Собрал волю в кулак и пошел на шахту. Самый действенный способ заработать денег, если живешь на Кузбассе. Конечно, амбиции еще были, хотелось поработать на себя, а не на дядю. Боялся, что временное станет постоянным. Ну, как видите — так и вышло, я все еще здесь, — усмехается он.

Владимир рассказывает, что устроился хорошо: зарплата 190 тысяч в месяц. На других предприятиях зарабатывают меньше: «Порой и до сотки не доходит».

— С началом кризиса стали зажимать рабочих: что на разрезах, что на шахтах, что на обрабатывающих фабриках. Если раньше был график «два через два», то теперь «три через один», и люди терпят, остаются работать. Потому что кредиты, — поясняет он. — Да что график, все молятся, чтоб штраф не получить. Деньги вычитают за все: сделал что-то не по инструкции — минус 20% премии, ушел на минуту раньше с работы — минус 50%. ИТР остервенели: только и думают, как человека наказать. Причем часто сделать все по инструкции просто невозможно, и этим тоже пользуются — специально подлавливают. Раньше такого не было.

По мнению Владимира, условия работы ухудшают специально, чтобы шахтеры увольнялись и не приходилось сокращать штаты с выплатами компенсаций. Рабочие руки не нужны — российский уголь уже не востребован в том количестве, что раньше. Даже Китай сокращает закупки, развивая свою добычу, а другие рынки закрыты из-за санкций.

Владимир считает, что сегодня шахтеры — новые крепостные.

— Как мы тут дышим, в каких условиях работаем, никому не интересно, — подчеркивает он. — В Сибири у нас исторически были ссыльные. Ну, ничего не поменялось. Живем как твари: довольны тем, что есть работа и что есть, что покушать. Кто не выдерживает давления и увольняется, разъезжается по вахтам или уходит на СВО. Ходило тут видео с губернатором, который говорил: «Шахты закрываются, ну ничего страшного, люди пойдут в нашу армию». Потом сказали, что это фейк. Не знаю, фейк не фейк, а только все так и получается.

В скором времени после нашего разговора Владимир сам попал под сокращение. Он вновь устроился на то же предприятие, но уже на худших условиях и с меньшим количеством смен.

Битва

Алексеевка — поселок в 30 км от Новокузнецка. Скопище частных домов и дач, построенных на холмах. С возвышенностей открываются панорамы сибирской лесостепи. Воздух свежий, пропитанный запахом хвои.

С 2010 года местные борются с угольным разрезом «Апанасовский», который начал работать в окрестностях еще во времена СССР и постепенно вплотную подобрался к населенному пункту. От его краев до ближайшего дома всего 196 метров, хотя по закону должен быть хотя бы 1 км. Несколько раз люди брали верх: угольщики сворачивали работы на фоне протестов и критики со стороны региональных властей. Но каждый раз возвращались.

В 2024 году в истории могла быть поставлена точка: у ООО «Разрез Апанасовский» истекла лицензия на разработку месторождения и Роснедра отказались ее продлевать. Но в 2025-м компания добилась продления через суд.

Сегодня Алексеевка замерла в ожидании очередного появления техники, и угольный кризис, по мнению местных, на это не повлияет:

— Шахты, может, и закроют, а разрезы оставят, — рассуждает председатель поселкового совета Сергей Васильевич. — Да, спрос на него падает, но ведь он не нулевой — китайцам за бесценок сгодится продавать.

Сами местные тоже топятся углем, да рады бы этого и не делать — по их мнению, именно из-за интересов угледобывающих компаний в Кузбассе едва газифицировано 10% населенных пунктов. Когда разрез работал, вспоминают они, в Алексеевке и снег был черным, и дышать было нечем — пыль везде.

— Собака бегала, и за ней следы тянулись. Где она пробегала, снег был шахматным: белый-черный, белый-черный, — говорит местный житель Игорь.

Но нелюбовь связана не только с этим.

В 2021 году по региональным и федеральным СМИ разошлась новость об избиении жителя Алексеевки Сергея Шереметьева. Ему сломали нос и ребро, оставили гематомы. Все это происходило в присутствии бывшего депутата Законодательного собрания Кемеровской области Петра Финка, который, по мнению селян, лоббировал интересы угольщиков.

— Финк ко мне приехал и предложил прокатиться, вроде как разговор у него есть, — вспоминает Шереметьев. — Я отказался, и тогда из его тачки вышли три мужика. Он тыкали в меня пистолетом и били, не стесняясь. Я упал почти сразу, они начали пинать меня ногами, просто забивали. При этом кричали: «Если продолжишь воду мутить, еще и дом подожжем». Когда они уехали, я вызвал скорую. У меня был перелом ребра, мне бумагу дали. Потом в больнице этот перелом исчез. Просто в компьютере пропал. Потому что сломанный нос, синяки — это одно, а перелом ребра — уже совсем другая статья.

Полиция возбудила после нападения уголовное дело, но из-за недоказанности перелома ребра, закрыла его и квалифицировала действия нападавших по административной статье. Сергей уже и не помнит, по какой именно. Знает только, что привлекли к ответственности лишь одного из нападавших.

Петр Финк свою причастность отрицал: говорил, что всего лишь подвозил каких-то мужчин, у которых конфликт с Шереметьевым возник совершенно внезапно. При этом своего отношения к протестующим он не скрывает: «Все их гнусное нытье — это игра. Да, есть конституционное право дышать чистым воздухом. Но не получается! Что ж теперь делать. Плакать из-за этого? Если мы тут будем дышать свежим воздухом, наши дети от голода вспухнут. Работы-то другой в Кузбассе нет».

Жители Алексеевки рассказывают, что во время предыдущих противостояний с угольщиками у них то и дело горели стога сена, одному из недовольных разбили авто, а активно выступавшего против разреза Владимира Горенкова и вовсе посадили в тюрьму, обвинив в поджоге промышленной техники. Дали 1 год и 7 месяцев колонии-поселения. Скоро он должен выйти на свободу.

По мнению селян, у Алексеевки из-за угольщиков одни проблемы: в те времена, когда их не было, здесь были пахотные поля и турбазы. В 2010-х годах, когда разрез подобрался к поселку, все это свернулось.

— Это они сейчас в 196 метрах от домов, а если мы перестанем бороться, завтра они у нас в огородах окажутся, — резюмирует Сергей Шереметьев. — Сначала нам тоже говорили, что к деревне приближаться не будут. А вот как вышло…

И посмотрите, какая вокруг красота! Тайга, грибы, ягоды. Что мы оставим после себя? Угольщикам-то все равно, они хапнули и ушли. И жить после них здесь никто не захочет.

«Угольная наркомания»

Шорцы — коренной малочисленный народ Сибири, который живет на Кузбассе с XI века, то есть пришел сюда задолго до основания Кузнецка.

— Именно потому что здесь были мы, несправедливо говорить, что регион возник вокруг добычи угля, — считает шорец Илья. Почти все представители народа сегодня имеют русские имена. — Индустриализация пришла сюда так же, как на многие другие территории. Но люди здесь уже жили. У нас есть старые поселки и деревни рядом с угольными предприятиями, которые возникли за сотни лет до того, как там стали что-то добывать. И их много. Поэтому уголь — символ лишь небольшого периода в истории края.

Но даже если назвать столетний угольный период небольшим, для этой земли он многое изменил. И шорцы это прочувствовали в полной мере. В 2013–2014 годах в регионе развернулась драма: шорский поселок Казас оказался в зоне расширяющегося угольного разреза.

Большинство жителей согласились продать свои участки, но несколько семей — отказались. В итоге их дома сгорели, а виновников так и не нашли.

Этот случай вышел далеко за пределы России. Некоторые активисты, пытавшиеся привлечь внимание ООН к уничтожению поселка, были вынуждены покинуть страну из-за угроз. Сейчас на месте Казаса находится контрольно-пропускной пункт угольного разреза. Проезд на территорию поселкового кладбища и к святым для шорцев местам ограничен.

Аксинья занималась популяризацией шорской культуры. Но вскоре после произошедшего с Казасом ей пришлось эмигрировать. Она продолжает выступать за сохранение языка, традиций и соблюдение прав шорцев в Кемеровской области. Но к закрытию угольных предприятий, как и многие другие, относится негативно.

— Естественно, сейчас находятся те, кто обвиняет активистов: «Ага, вы же этого и добивались», — восклицает Аксинья. — А мы хотели совсем не этого. Мы ни в коем случае не хотели оставить людей без работы. Не хотели, чтоб регион начал загибаться. Мы хотели только закрытия разрезов: чтобы уголь продолжали добывать, но делали это более экологичным способом. А кризис ведет как раз к закрытию шахт.

При этом Аксинья считает, что Кемеровской области все равно нужно «слезать с угольной иглы».

— Вы же видите, к чему ведет эта угольная наркомания, — регион переживает настоящую ломку. Мы не говорили, что надо прекращать добычу, надо научиться зарабатывать деньги другими способами. Посмотрите, какие у нас просторы: давайте развивать, например, сельскохозяйственные угодья. Сможем и продавать продукцию внутри страны, и отправлять на экспорт.

Этого же мнения придерживается юрист шорской общины Новокузнецка Алексей Чиспияков. У него шорская внешность: узкий разрез глаз, выраженные скулы, худое телосложение, коротко стриженные, полностью седые волосы.

— Шорцы, как и большинство коренных народов, связаны с землей, со своей территорией, — рассказывает Алексей. — Одно из традиционных наших занятий — охота. Потому что сама природа так устроила быт в этих местах. И уже у наших предков были запреты: они понимали, что нельзя самку с детенышем убить, нельзя весной охотиться, когда животные плодятся. Существовали моральные принципы. Я считаю, что охота — куда безвредней для природы, чем угольные разрезы. А ведь есть еще рыбалка или собирательство шишек.

С экономической точки зрения уголь, возможно, пока и выгодней добычи животных или сельского хозяйства. Но Чиспияков замечает, что мировоззрение большинства коренных другое, не завязанное на деньги.

— Когда кто-либо приходит на новую территорию, завоевывает ее, он начинает чувствовать себя ее хозяином. Но мы — не хозяева этой земли, мы ее часть. Мы часть этой тайги, этих гор, этих рек. Когда недропользователи разрезают нашу землю, они уничтожают наш этнос. Я чувствую это так, — рассуждает он. — Но если даже говорить про экономику: еще десять лет назад аналитики прогнозировали, что если Кузбасс будет развивать только угольную промышленность, то рано или поздно его ждет тяжелый кризис. Это и происходит.

И это закон природы: когда какого-то зверя становится слишком много, неизбежны эпидемии — происходит мощнейшее сокращение численности. И вот сейчас я смотрю на угольщиков и понимаю: да, сама природа так сделала, потому что чересчур много их развелось.

Но станет ли чище?

Угольная пыль — опасный загрязнитель. Она отравляет воздух и воду, оседая на листьях, блокирует поры и затрудняет фотосинтез. Попадая в почву, замедляет рост и развитие растений.

За соседство с угледобычей кемеровчане расплачиваются здоровьем. Статистика смертности показывает, что в регионе живут на 3-4 года меньше, чем в среднем по России. Врачи говорят, что угольная пыль способствует развитию заболеваний легких и рака.

— Угольные разрезы — это наша беда, — заявляет кандидат технических наук, эксперт в угольной отрасли Александр Колмагоров. — В отчетах Роспотребнадзора вы не найдете сведений о том, как влияют на здоровье населения шахты и разрезы. Но мы проводили собственные исследования по государственным методикам и выяснили, что влияние одного только разреза «Кийзасский», который находится в 15 км от Новокузнецка, увеличило количество онкозаболеваний в городе на 40%. Это ужасающие цифры. По данным тест-наблюдений, выбросы угольного разреза распространяются на десятки километров. Под воздействием атмосферных осадков и перепадов температур из угля образуется бензапирен — мощный канцероген. Вот и результат.

Колмагоров при этом вовсе не сторонник полного отказа от добычи угля. Просто, как и многие, он считает, что из двух зол надо выбирать шахты.

— Конечно, ничего хорошего и в шахтах нет, потому что там образуются терриконы, которые периодически горят и тоже выделяют загрязняющие вещества. Но с экологической точки зрения разрез дает большее загрязнение, — подчеркивает он.

По мнению эксперта Green Think Tank Антона Лементуева, угольный кризис не приведет к улучшению экологической ситуации в регионе, поскольку сказывается в первую очередь на шахтах.

— В отдельных районах будет немного чище: перестанет лететь пыль от взрывов и не будут ездить карьерные самосвалы по дорогам. Но это вовсе не означает, что оставшиеся разрезы станут меньше загрязнять окружающую среду, — полагает он.

Разрезы же едва ли закроются : несмотря на катастрофическое снижение экспорта, спрос на уголь на внутреннем рынке сохраняется, а добывать его открытым способом все еще выгодно.

Более того, по мнению Лементуева, кризис в отрасли может даже привести к снижению экологических требований:

— Когда денег мало, об окружающей среде думают в последнюю очередь. К сожалению, я уверен, что экологические нормы будут урезать, выбросов будет больше, а медобслуживание — хуже. Кузбасс превратится в совсем депрессивный регион, который никто не будет специально спасать.

*имя изменено

Этот текст — часть спецпроекта «Экологическая карта России». Читайте наши материалы об экопроблемах в регионах страны

Читать