«Нужна кардинальная смена ценностей» Почему власти в России никогда не готовы к экологическим катастрофам?

Всего за полгода в России произошло три крупные экокатастрофы. Сначала рекордные снегопады накрыли Камчатку, парализовав жизнь в городах. Затем наводнение в Дагестане разрушило целые улицы и дома. Потом начался и нефтяной ад в Туапсе и акватории Черного моря — он наложился на еще не убранные последствия разлива мазута под Анапой.

Нарушения в работе инфраструктуры, гибель животных и людей — все это сопровождало произошедшие ЧП. При этом многие последствия можно было если не предотвратить, то хотя бы смягчить: о некоторых ученые предупреждали за годы.

Почему власти допустили такие масштабы катастроф? Что должны были сделать, но не сделали — в разборе «Кедра».

Часть I. Анапа

«Ярчайший случай наступления на грабли»

Одна из наиболее заметных экологических катастроф последнего времени — разливы мазута в Керченском проливе, произошедшие в декабре 2024 года. Топливо продолжает отравлять море и убивать животных, забирать силы волонтеров и экстренных служб, а еще — заставлять государство беспокоиться о курортном сезоне.

Последние масштабные выбросы на побережье близ Анапы произошли совсем недавно — 11 апреля, спустя две недели после того, как вице-премьер Савельев заявил, что почти весь мазут убран и курортный сезон состоится.

Выбросы были предсказуемы. Экологи постоянно говорят: чтобы прекратить их, нужно откачать нефтепродукты из затонувших частей танкеров. Однако этого до сих пор не сделали.

Что хуже — предсказуемой была и сама катастрофа, которая началась с того, что два судна, не предназначенные для нахождения в море в зимой, оказались там.

— Танкеры «Волгонефть» построены для использования в условиях малого волнения. Они непропорционально длинные, из-за чего легко переламываются на больших волнах. Поэтому им запрещено находиться в морской акватории в период штормов, то есть в случае с Черным морем, зимой, — объясняет эксперт международной группы экологов UWEC Евгений Симонов*. — Но владельцы танкеров нарушили это ограничение, и результат мы видим. Это произошло уже в третий раз: впервые «Волгонефть-248» затонула в Мраморном море у берегов Стамбула в декабре 1999 года — так же разломилась во время шторма. Потом была катастрофа в Керченском проливе в ноябре 2007-го. И вот теперь новая. Это, конечно, ярчайший случай наступления на грабли.

«Волгонефти» вошли в морскую акваторию еще в середине ноября, но и это для одного из танкеров было нарушением.

— Для «Волгонефти-239» разрешенный сезон плавания в Черном море длится до 20 ноября. А для «Волгонефти-212» — лишь до 31 октября. Однако 16 ноября это судно почему-то получило разрешение на выход из порта Ростов-на-Дону в порт Кавказ, — замечает в разговоре с «Кедром» эколог Н.

В крушении обвинили капитанов: одному из них грозит до двух лет лишения свободы, второму — до пяти, так как на его судне при аварии погиб член экипажа. С владельцев танкеров суд суммарно постановил взыскать 84,9 млрд рублей. Однако выплачивать их, судя по начатым процедурам банкротства, они не намерены.

Эксперты говорят, что по закону капитан и судовладелец действительно должны нести ответственность. Но не только они.

— Помимо них есть еще и диспетчеры службы управления движением судов. Они тоже должны были принять меры, чтобы танкеры не находились в опасной зоне. Равно как и капитан порта «Кавказ», в котором танкеры должны были разгрузиться: он был обязан выдать предписание судам вернуться в речную акваторию, но вместо этого включил оба танкера в график прохода через Керченский пролив и разгрузки, — говорит «Кедру» эколог Н. — Почему никто из них не стал фигурантом уголовного дела — вопрос к следствию. Но от того, понесут ли ответственные лица наказание, во многом зависит, будут ли такие аварии повторяться.

Эколог приводит в пример крушение танкера «Надежда» близ Сахалина в 2015 году. Судно тогда тоже вышло в море в шторм и оказалось выброшено на мель. Мазут залил десятки километров побережья, но ответственность за это понес только капитан танкера — и то был приговорен к штрафу в 120 тысяч рублей.

— Если бы капитанов судов, капитанов и диспетчеров портов приговаривали к реальным срокам, последней аварии бы не случилось. На мой взгляд, усиление ответственности — одна из эффективных мер предотвращения новых нефтеразливов, — говорит он. — Необходимо системно ужесточать санкции соответствующих статей Уголовного кодекса: лица, виновные в аварии, повлекшей разлив нефти со значительным ущербом, должны получать годы лишения свободы, а не штрафы.

При этом после аварии 2024 года ситуация не изменилась. В зимний период экологи до сих пор фиксируют плавающие в Черном море «Волгонефти».

— Власти не считают экологические преступления достаточно серьезными. Они реагируют на общественный запрос в плане «кого-то надо посадить», но не больше. Хотя и до посадок дело, как правило, не доходит. И это касается не только крушения танкеров: то же самое происходит в отношении браконьерства, незаконных рубок леса и всего остального, — говорит эколог Н.

«Это можно объяснить только алчностью»

После крушения танкеров мазут попал в море, и вскоре его начало выбрасывать на берег. Первыми устранять последствия аварии бросились волонтеры: местные жители и добровольцы со всей страны. Они отмечали, что поначалу почти не видели на уборке сотрудников МЧС и других экстренных служб. Хотя власти в это же время заявляли, что держат ситуацию под контролем. Губернатор Краснодарского края Вениамин Кондратьев докладывал Владимиру Путину, что «сосредоточил группировку из четырех тысяч человек» для устранения последствий разлива. Эти слова вызвали у волонтеров возмущение: они не понимали, где находится эта группировка, и не отчитался ли глава региона перед президентом, что «сосредоточил» этих самых волонтеров вместо четырех тысяч.

Режим ЧС федерального уровня, позволяющий задействовать в уборке сотрудников экстренных служб из разных регионов, чиновники ввели только 26 декабря — спустя 11 дней после крушения танкеров.

— Я объясняю такую реакцию тем, что региональные власти по всей России ориентированы демонстрировать Москве, что они сами справляются и решают все проблемы, что федеральная помощь не нужна, что у них все нормально, а если и есть трудности, то лишь небольшие и временные, — рассуждает эколог Н. — Такая система порочна, она несет много негативных последствий в случае катастроф.

Но у этой системы есть и другие особенности, из-за которых даже спустя полтора года после аварии мазут не откачан из затонувших частей танкеров.

— Никаких объективных предпосылок для такого промедления нет, — негодует Евгений Симонов. — Понятно, что сначала не было техники. Понятно, что в процессе уборки не участвовала «Роснефть», хотя разлился именно ее мазут. Понятно, что не было желания запрашивать международную помощь, хотя у тех же турок большой опыт ликвидации нефтеразливов. Но объяснить, почему власти вместо простой откачки топлива взяли на вооружение наиболее дорогой вариант — установку над затонувшими частями танкеров саркофагов, — можно только человеческой алчностью. Этот метод дорогой, его долго реализовывать, а еще он не апробирован в наших условиях.

Обломки танкеров на дне моря собеседники «Кедра» называют «экологической бомбой замедленного действия». Емкости с мазутом в них уже протекали в 2025 году, приводя к новым и новым выбросам топлива. И нефтепродуктов в них осталось еще много — тысячи тонн.

Установить саркофаги над затонувшими частями танкеров планировали еще в октябре 2025 года, но к настоящему времени поставили лишь один из трех. Новый срок завершения работ обозначен расплывчато — до конца 2026 года.

По мнению собеседников «Кедра», выводы из катастрофы остались только на бумаге. Минтранс России сообщил, что проверил танкерный флот, «выявил замечания на 230 судах» и приостановил 29 лицензий на их эксплуатацию.

— Повторение, безусловно, возможно, — замечает эколог Н.

— Мы уже фиксировали, как после аварии танкеры типа «Волгонефть» вновь выходили в черноморскую акваторию зимой. То есть они по-прежнему работают, по-прежнему с нарушениями возят мазут, и я даже уверен, что в какой-то момент все повторится.

Часть II. Камчатка и Дагестан

Власти не слышат ученых

С начала года Россию сотрясают и климатические катастрофы. Зимой на Камчатку обрушились рекордные снегопады: высота сугробов достигала пяти метров. Людям приходилось откапывать собственные дома и передвигаться по узким тропам, прокладывая их поверх дорог и дворов. Два человека погибли — их завалило снегом, сошедшим с крыш.

Весной в Дагестане произошло наводнение: из-за интенсивных осадков реки вышли из берегов, разрушенной оказалась дамба Геджухского водохранилища. Потоки воды смывали целые улицы. Погибли шесть человек.

Можно ли было если не предотвратить, то хотя бы подготовиться к этим событиям? Экологи считают, что как минимум в случае с Дагестаном это было возможно.

Еще в 2022 году Росгидромет предупреждал: осадки на Северном Кавказе станут более интенсивными и опасными. Ведомство даже рекомендовало конкретные меры, которые помогли бы снизить риски разрушений: дноуглубление водоемов, ремонт и модернизацию водохранилищ и ливневок в городах, строительство сооружений, регулирующих потоки воды. Но сделано этого не было.

— Метеорологи, даже государственные, — не те люди, к которым сейчас прислушиваются власти, — говорит сопредседатель экологической организации «Экозащита» Владимир Сливяк*. — Практика показывает, что доклады Росгидромета просто уходят в стол. Чиновники не понимают, что такое изменение климата и какие последствия оно влечет.

При этом ситуацию усугубляет коррупция. Уже после катастрофического наводнения Следственный комитет провел обыски в Минприроды Дагестана, администрации Махачкалы и бюджетном учреждении «Дагмелиоводхоз». Чиновников подозревают в халатности и превышении должностных полномочий. По версии следствия, в республике на протяжении 17 лет выдавали разрешения на застройку русел рек и водоохранных зон, хотя строительство в них запрещено законом.

Уголовное дело также завели на инженера, отвечавшего за обслуживание Геджухского водохранилища: прорыв дамбы привел к затоплению поселка Мамедкала. Состояние водохранилища было признано опасным еще 20 лет назад, но его реконструкцию так и не провели.

Опрошенные «Кедром» экологи затрудняются сказать, что стояло у истоков прорыва дамбы: то ли эксплуатирующая организация не придала значения изношенности сооружения, то ли деньги на реконструкцию были выделены, но их украли. Как бы то ни было, сама изношенность инфраструктуры — отдельный фактор, который усугубил катастрофу. В частности, дополнительный масштаб затоплениям придало плохое состояние ливневок.

— Это очень и очень критично, потому что вопрос изношенности инфраструктуры напрямую связан с тем, какое будущее нас ждет, — продолжает Владимир Сливяк*. — Если инфраструктура новая, построена с соблюдением всех правил и с учетом нагрузки при экстремальных погодных явлениях, то она справится: отведет воду с городских улиц, не даст затопить жилые кварталы. Но если она старая, не рассчитанная на современную антропогенную нагрузку и новые климатические условия, то она будет разрушаться. И это вопрос национального масштаба: мы видим, что количество наводнений и других экстремальных погодных явлений растет, к этому необходимо адаптироваться.

У государства, казалось бы, есть прямая заинтересованность в том, чтобы принимать адаптационные меры: не только потому, что гибнут его граждане, но и потому, что стихия наносит огромный ущерб: только на ремонт поврежденных домов и компенсации жителям Дагестана потребуется 4 млрд рублей.

— После каждой катастрофы в бюджете становится меньше денег. Теперь тратить средства нужно и на постройку ливневок, и на устранение последствий катаклизма, — замечает Сливяк. — На мой взгляд, происходящее — следствие необразованности и некомпетентности чиновников, отчасти — их закостенелости. Страной руководят люди, которые формировались в те времена, когда понимания об изменении климата еще не было. Это просто та часть картины мира, которую они уже не готовы воспринимать.

— Но здесь есть и еще одна проблема, — замечает другой эколог, попросивший об анонимности. — Это влияние общества. Гражданское общество могло бы влиять на представителей власти через некоммерческие организации, независимые СМИ и активизм. Но в России сегодня этот механизм ограничен. Хотя именно общество могло бы стать своего рода надзорным органом, контролирующим состояние тех же ливневок.

Люди могли бы сообщать о проблемах, а власти — реагировать. Но сейчас людей не слышат, а поднимать проблемные вопросы подчас просто опасно.

Экологи говорят, что из-за изменения климата любой регион России, где есть морское побережье или даже просто крупные реки, находится под риском затоплений.

— Взять хотя бы Краснодарский край. Черноморское побережье там — место сплошной застройки водоохранных зон и игнорирования всех строительных норм, — говорит эколог. — Есть места, где ты просто не знаешь, как выбраться из поселка, потому что дом на доме стоит. И это уже очень серьезный фактор риска.

О том, что хаотичная застройка — одна из главных причин, по которым наводнения, например, в Сочи приобретают столь разрушительный характер, «Кедр» писал в 2022 году. Однако с того времени ситуация не изменилась — в городе продолжают строить дома в водоохранных зонах.

— Никто не скажет, где именно в следующий раз будет катастрофа. Поэтому власти сейчас должны идти и проверять всю инфраструктуру, смотреть, где и что нужно укреплять. Однако я не вижу, чтобы они что-то делали, у них другие дела на повестке, — заключает Сливяк.

Зима сломалась

Экологи отмечают, что в случае с Камчаткой принять превентивные меры было сложнее, чем в случае с Дагестаном.

«Изменение климата не отменяет зиму — оно делает ее менее предсказуемой. <…> Климатология не позволяет предсказывать погоду конкретной зимы. Согласно оценкам МГЭИК, в среднем по миру зимы будут теплее и влажнее. Все большая доля осадков будет выпадать в виде дождя. Однако периоды холода и сильные снегопады сохранятся и в отдельных случаях могут быть весьма интенсивными», — объясняла «Кедру» научный сотрудник факультета наук о Земле и планетах Калифорнийского университета в Дэвисе Ирина Делюсина. Она также отмечала, что в этом году атмосфера Земли ведет себя гораздо менее стабильно, чем ранее.

— Подготовиться к этому конкретному снегопаду возможности не было: его нельзя было достаточно заблаговременно предсказать, — отмечает Владимир Сливяк. — Сейчас нужно готовиться к тому, что все может повториться: оценивать изношенность инфраструктуры и укреплять ее, закупать средства расчистки улиц.

Собеседники «Кедра» также указывают, что можно проектировать и строить здания, в которых вся социальная инфраструктура находится под одной крышей. В существующих строениях можно создавать крытые переходы. Важно также модернизировать линии электропередач, чтобы провода выдерживали вес большого количества снега.

— В глобальном смысле, чтобы ситуация не ухудшалась, нам нужно сокращать свое влияние: снижать объемы выбросов парниковых газов и от ископаемого топлива, и от сельского хозяйства, и от таких бытовых вещей, как автотранспорт, — заключает один из экспертов, поговоривших с «Кедром» на условиях анонимности.

Часть III. Туапсе

«Не хотят брать на себя ответственность»

В апреле и мае Туапсе — 62-тысячный город на побережье Черного моря — пережил сразу четыре атаки беспилотников на расположенные здесь нефтеперерабатывающий завод и морской терминал, где также ведется перевалка нефтепродуктов. Это привело к многодневным пожарам и выбросам огромного количества загрязняющих веществ в окружающую среду. Уже после первого налета БПЛА нефтепродукты попали в реку Туапсе, а после второй — в акваторию Черного моря.

Разрушительные для природы последствия в данном случае были заложены исторически, отмечают собеседники «Кедра». Нефтеперерабатывающий завод и нефтяной терминал появились здесь в 1929 году. С экологической точки зрения их расположение на берегу реки и моря, еще и в густонаселенной зоне, — ненормально. Но в вопросах строительства промышленных объектов власти никогда и не исходили из соображений безопасности для окружающей среды.

— С точки зрения логистики наличие нефтеперерабатывающего завода рядом с портом очень удобно, — объясняет эксперт Green Think Tank Антон Лементуев. — И в основе решений о расположении подобных предприятий лежит именно удобство хозяйственной деятельности, а не оценка последствий возможных катастроф.

Нефтеперерабатывающий завод должен иметь километровую санитарную зону. Однако в Туапсе ее нет: прямо по соседству с предприятием живут люди и расположен крупнейший в городе торговый центр. Это тоже обусловлено историей завода.

— В 1929 году о санитарной зоне никто не думал, — объясняет эксперт по экологизации промышленности Игорь Шкрадюк. — Поэтому дома находятся вплотную к предприятию. Настолько, что после ударов БПЛА нефтепродукты лились прямо на улицы Кошкина и Пушкина. Закрывать этот завод никто не будет: экспорт нефти — стержень государственной политики. А вот почему оттуда не хотят отселить людей — вопрос, скажем так, открытый.

И здоровью людей, и природе из-за пожаров на НПЗ и нефтеразливов нанесен серьезный ущерб. Загрязнение атмосферы продуктами горения привело к черным дождям. На побережье до сих пор находят испачканных птиц и погибших морских млекопитающих.

При этом снизить издержки было возможно. Эколог Дмитрий Лисицын отмечал, что уже после первой атаки беспилотников необходимо было укреплять обваловку на городских нефтяных объектах и перекрывать пути стока нефтепродуктов. Однако, судя по дальнейшему развитию событий, эти меры проигнорировали.

С тем, что в моменте власти могли повлиять только на масштабы разлива, согласен и Игорь Шкрадюк.

— Потушить горящие цистерны с нефтепродуктами — чрезвычайно сложная задача. Вряд ли бы получилось сделать так, чтобы ущерб оказался небольшим. А вот предотвратить разлив, укрепив валы, было можно, тогда бы нефтепродукты остались заперты внутри, — отмечает специалист по экологизации промышленности.

— Это, безусловно, не помогло бы избежать нефтяного дождя и самих выбросов в ходе пожаров: защитить от этого может только прекращение боевых действий. Даже антидроновые сети, если вообще уместно говорить о таких мерах, сегодня уже пробиваются беспилотниками.

Сейчас ответственность властей — максимально снизить ущерб для здоровья людей от уже проявившихся последствий. Например, не допустить употребления в пищу продукции, которая росла под открытым небом во время нефтяных дождей. Или провести медицинские обследования населения, возможно — подготовиться к его эвакуации при возникновении рисков новых прилетов. Но этого никто не делает. Напротив — чиновники публично стараются нормализовать ситуацию и даже зазывают на побережье туристов.

— Власти не хотят принимать кардинальные меры и брать на себя ответственность, — говорит Антон Лементуев. — Они хотят, чтобы все осталось по старинке. Потому что если они отменят туристический сезон, то будет много вопросов от местного бизнеса — как выживать? А у чиновников сейчас и так много головных болей.

— Если вдаваться в нюансы, то придется проводить сложнейшую процедуру: отделять тех бизнесменов, кто реально пострадает, от тех, кто захочет получить компенсацию без серьезных оснований. Проще оставить все как есть, — резюмирует эколог Н. — То же самое было и в Анапе, когда по берегу ездили чистящие машины с надписью «Сезону быть». То есть мотив властей здесь не нов и понятен. То, что он плохой и античеловечный, — другой вопрос.

Заключение. Каковы ваши ценности?

Собеседники «Кедра» отмечают, что природные катаклизмы и техногенные аварии происходят не только в России. И часто государства оказываются к ним не готовы. Антон Лементуев напоминает о наводнениях 2021 года в Германии, Бельгии и других странах Европы. Тогда местные реки вышли из берегов после продолжительных осадков, погибли 243 человека.

— Правительство Германии выделило на поддержку, компенсации пострадавшим, пересмотр подхода к системе оповещения и составление карт рисков около 1 млрд евро. Страна проанализировала негативный опыт,  инициировала научный проект по адаптации к таким погодным явлениям в будущем и изменила систему управления рисками. В России же мы видим обратный подход: желание справиться с катастрофой методом отрицания и героизма, забыв, что героизм — это последствие провала, — говорит Лементуев. — Вряд ли кто-то в мире готов к природным катастрофам. Другое дело, что я не могу представить ситуацию, при которой власти Германии делали бы вид, что горящие НПЗ или залитые нефтепродуктами пляжи — не проблема, и звали бы туристов отдыхать на побережье. Это вопрос ценностей, в том числе ценности человеческой жизни и здоровья.

Евгений Симонов принципиально не хочет обобщать произошедшие в последнее время в России катастрофы, отмечая, что у всех них разные причины и механизмы нанесения вреда.

— Но могу сказать, что система реагирования на чрезвычайные ситуации в России рассчитана на максимизацию прибыли тех, кто должен реагировать, — говорит он.

— Крушение танкеров в Керченском проливе это хорошо показало: взять хотя бы историю с коффердамами или ввоз–вывоз песка на анапские пляжи. Привезли чистый песок, его накрыло новыми выбросами мазута — надо менять и снова тратить деньги. Аварии и стихийные бедствия — идеальный повод для масштабного списания средств.

Отдельная проблема, возможно связанная с распределением финансовых потоков, заключается в том, что и общественность, и ученые в России часто отстранены от принятия решений по предупреждению и ликвидации последствий катастроф.

— В мировой практике в случае ЧП создается оперативный штаб, как и у нас. Но в нем работают не только чиновники, но и представители общественных организаций, сотрудники лабораторий, ученые — все, кто может помочь в конкретной ситуации. Кроме того, если это нефтеразлив, то в штаб обязательно будут входить представители компании-перевозчика, собственника груза и других вовлеченных сторон: они должны как минимум вкладываться деньгами в ликвидацию последствий. В Анапе этого, как вы помните, не было, — говорит эколог Н. — Потому что у нас решения принимаются исходя из расчета затрат. В России прежде всего думают не о том, как помочь людям и природе, а как бы все сделать без шумихи и подешевле.

Собеседники «Кедра» сходятся во мнении: для предотвращения катастроф или хотя бы повышения качества реагирования нужна кардинальная смена ценностей.

— Сейчас во главе угла стоит сиюминутная экономическая выгода, поддержание спокойной информационной обстановки и минимизация политических рисков для власти, — резюмирует Антон Лементуев. — Это все должно быть демонтировано. Приоритетами должны стать ценность жизни и здоровья, гуманизм, просвещение, ответственность перед природой и будущими поколениями.

* Минюст РФ считает «иностранным агентом»