«Этот корабль тонет» Угольная отрасль в России переживает глубокий кризис. Объясняем, почему страна может из него не выбраться

В конце апреля градообразующее предприятие 55-тысячной Воркуты объявило об «оптимизации». «Под давлением негативных факторов “Воркутауголь” разрабатывает программу сокращения объемов производства, исходя из существующей конъюнктуры рынка», — заявило руководство угольной компании.

Ранее массовые увольнения и закрытие шахт начались в Кузбассе — главном угольном регионе страны.

66% угольных предприятий России сегодня убыточны, их работа зависит от государственной поддержки.

Почему уголь перестал быть ценным ресурсом? Что будет с городами, выстроенными вокруг его добычи? Об этом «Кедр» поговорил с экспертом по угольной промышленности аналитического центра Green Think Tank Антоном Лементуевым.

«Перспектив нет — все возможности исчерпаны»

— Объемы добычи угля в Кузбассе снижаются пятый год подряд. В Воркуте градообразующее предприятие планирует сокращать производство. Аналогичная картина и в других регионах: например, в Красноярском крае и Хакасии. Что происходит с угольной отраслью страны?

— Это кризис, из которого, на мой взгляд, нет выхода. Большая часть угля в России в последние 20 лет добывалась на экспорт. Но сейчас в экспорте происходит настоящий обвал. Санкции закрыли для российского угля премиальный европейский рынок. В Европу его продавали по высокой цене, а расходы на транспортировку были низкими из-за небольших расстояний. Теперь же для сбыта остался только Азиатско-Тихоокеанский регион с очень длинным плечом.

Почему очень длинным? Казалось бы, Китай по соседству. Но вывозить нужное количество угля по Транссибу и БАМу невозможно. Почти половина экспорта из Кузбасса, Новосибирской области, Хакасии и Бурятии идет в Азию по сложному маршруту — через порты Черного моря и Балтики.

Это гигантский крюк, смысл которого — в сохранении объемов добычи и самих рынков сбыта, а не в развитии.

Но есть и другие кризисные факторы. По меньшей мере последние 15 лет российский угольный экспорт держится на субсидировании железнодорожных перевозок. Правительство буквально заставляет РЖД снижать тарифы на перевозку угля на 40–60%. Для Российских железных дорог это не компенсируется даже повышением тарифов на другие товары: на уголь приходится до трети всех ее перевозок. Итог — прямые убытки РЖД за последние 10 лет составили 436 млрд рублей. А у государства все меньше возможностей дофинансировать корпорацию.

На это накладывается ситуация в Китае. Там растет доля собственной добычи угля, развиваются возобновляемые источники энергии, да и сама экономика страны замедляется в последние годы. В 2025-м Китай закупил почти на 14 млн тонн российского угля меньше, чем в 2023-м.

Россия, судя по всему, исчерпала политические возможности поддерживать угольную отрасль. Возможностей оставаться на плаву за счет сокращения издержек тоже практически не осталось. Закрыты и без того скромные малоэффективные природоохранные мероприятия, финансирование программ переселения людей с территорий высокого риска для здоровья ничтожно мало, а отсрочки по уплате страховых взносов и налога на добычу полезных ископаемых уже применены.

Перспектив у экспорта российского угля нет, потому что все возможности исчерпаны.

— Но при этом в дальневосточных регионах, например в Хабаровском крае и Якутии, сообщают об увеличении добычи. Эти регионы выбиваются из общей тенденции? Почему?

— Потому что там добывают очень дорогой коксующийся уголь. Он нужен мировой металлургической промышленности для производства стали. У этих регионов короткое транспортное плечо, они не нуждаются в огромных субсидиях, как Кузбасс. Вот, пожалуй, дальневосточный уголь сегодня еще может конкурировать с другими поставщиками на мировом рынке. Остальные — нет.

— Нынешний кризис угольной отрасли — не первый. Есть ли у него принципиальные отличия от предыдущих?

— Главное — потеря западных рынков, санкции. Европа была самым выгодным рынком сбыта. Теперь остался Китай, но когда у продукта лишь один крупный потребитель, то именно он, а не продавец, диктует условия.

В 2014 году Китай ввел пошлины на российский уголь в размере 5% и 6% в зависимости от марки. В мае 2022 года эти пошлины были отменены, а с 1 января 2024-го Китай их вернул. При этом на индонезийский или австралийский уголь в Китае пошлин нет. Там прекрасно знают ситуацию российских экспортеров и радостно ею пользуются.

Санкционные ограничения коснулись и проведения сделок. Азиатские покупатели российского угля боятся работать с поставщиками по «довоенным» схемам. Раньше российские угольные экспортеры не сталкивались с ситуацией, когда одна компания не может просто так продать товар другой без каких-то очень сложных дополнительных схем.

При этом российские экспортеры вынуждены опускать экспортные цены, в том числе ниже себестоимости, в жесткой борьбе добиваться доступа к железнодорожным перевозкам и морским портам, искать возможности сокращения издержек.

— Этот кризис чисто российский? Как обстоит ситуация на мировых рынках угля? В мае, например, сообщалось, что Китай наращивает добычу.

— Да, Китай планомерно ее наращивает. Он хочет самостоятельно обеспечивать себя углем и закупает на внешнем рынке столько, сколько ему пока не хватает. Добычу наращивает и Индия, и Индонезия, и Филиппины, и Вьетнам.

Есть прогноз Международного энергетического агентства, согласно которому мировая добыча и использование угля будут расти до 2030 года.

Прежняя экономическая модель, при которой можно было не добывать у себя какой-то ресурс, а получать его из других стран, постепенно рушится, потому что в мире падает уровень стабильности. Страны по возможности пытаются обеспечивать себя сами.

И мир, конечно, совсем не в конце угольной эпохи. Мы просто подходим к пику, после которого будет снижение. Но сохранение больших объемов потребления в мире не означает какого-либо благополучия в отдельно взятых регионах, например Кузбассе или Хакасии. От слова совсем.

«Заменой угля будет газ»

— Проблемы угольной отрасли — это же еще и социальные проблемы. У нас в стране не просто города, а целый регион выстроен вокруг угля — я говорю о Кузбассе. Люди теряют работу тысячами. Делается ли что-то, чтобы нивелировать этот эффект?

— Что-то, конечно, делается, но эффективные инструменты сегодня отсутствуют. Если частные предприятия закрываются, то не уволить людей невозможно. И даже посадка руководства закрывшегося предприятия в тюрьму не поможет вернуть рабочие места. Я думаю, ситуация будет хуже и хуже, люди будут терять работу и оказываться на улице.

Мы видим, что продолжается замена старых шахт на угольные разрезы, а там не нужно столько сотрудников, сколько нужно на шахтах — просто потому что на разрезах нет таких сложных проблем, связанных с электроснабжением, дегазацией и самим процессом добычи угля в забое.

Думаю, государство здесь мало что может сделать. Все, что оно может, это договариваться о новых рынках сбыта на политическом уровне и регулировать субсидирование дорожных перевозок. Но потолок возможностей уже достигнут. Этот корабль тонет. Вопрос лишь в том, когда и кто с него успеет сойти на берег.

— Но ведь речь может идти не только о поддержании угольной отрасли. Есть ли в мире примеры успешного переобучения тысяч людей рабочих профессий? И означает ли такое переобучение, что им придется менять место жительства?

— Не существует легких способов. Происходящее напоминает запущенную болезнь, и именно по этой причине государство не занималось перепрофилированием Кузбасса все эти годы. Устраивающего всех результата все равно не выйдет, а тот реформатор, кто за это возьмется, будет во всем виноват, даже если произойдет оздоровление. Больше того, сейчас государству в каком-то смысле выгодно, чтобы люди оставались без работы, потому что они с большей вероятностью пойдут в армию.

Кто-то будет искать другие возможности, в том числе связанные с переездом. Существование депрессивных регионов — не уникальная история. Взять, к примеру, «ржавый пояс» в США — Пенсильванию, Мичиган и други штаты, где высокая безработица и уровень жизни ниже среднего по стране, люди оттуда стремятся переехать в другие регионы. Или целые государства, такие как Мексика, или некоторые бывшие советские республики, ставшие самостоятельными, где миллионы человек ездят на вахты в другие страны, чтобы заработать. Политический режим от этого нигде не пострадал.

Такие кризисы — это всегда трагедия для отдельного человека. Что в Германии, что в Англии, что в США. Везде, где происходили процессы, связанные с массовыми принудительными трансформациями, они были болезненными и уродливыми. Еще в 2016 году, когда уже обозначился европейский тренд на отказ от угля, мы призывали российские власти: примите нормальную программу по диверсификации экономики и перепрофилированию работников угольной отрасли хотя бы в Кемеровской области. Три года подумайте. За 10 лет переучите, откройте новые предприятия.

Но о людях никто не думает.

— В кризисе угольной отрасли есть и еще один сложный аспект: если предприятия закрываются, шахты и разрезы с большой вероятностью остаются брошенными. Какие риски это влечет?

— Да, закрытие предприятия — это экологическая проблема. Предприятие нельзя бросать, его нужно консервировать. То есть нужно еще какое-то количество денег потратить на то, чтобы сделать края угольного разреза пологими, посадить деревья, восстановить плодородный слой. Но этого, как правило, не делают.

В реальности угольный разрез обычно просто бросают. Его края начинают обваливаться. Постепенно он заполняется грунтовыми водами, а потом эти воды, насыщенные агрессивными химическими веществами, начинают прорываться: попадают в реки и озера, наносят вред экосистемам и животным, которые оттуда пьют.

У ближайших населенных пунктов меняется химический состав воды. Люди за этим не следят, а угольному предприятию плевать — оно же уже закрылось.

Довеском идут пожары. Уголь склонен к самовозгоранию. Пожар может уйти под землю, и там его очень тяжело тушить. Например, возле Новокузнецка сильный подземный пожар уже много лет движется под сосновым лесом. Ежегодно его фронт продвигается примерно на 30 метров, деревья падают. Мы пытались привлечь МЧС, но приехавшие спасатели сказали, что это очень сложный вызов.

Еще важная вещь — это отвалы, источники токсичной для человека пыли, содержащей тяжелые металлы и прочую гадость. Ветер дует — пыль несет. Люди этим дышат много лет и получают длительное токсическое воздействие.

Теперь о закрытых шахтах.

Шахта — сложная штука, история которой зачастую имеет начало, но не имеет конца. Потому что сложные гидрологические и геологические процессы, газовая эмиссия и заполнение водой происходит непрерывно после закрытия. Шахту нужно продолжать обслуживать и после выведения из эксплуатации, откачивая воду, мониторить и ликвидировать провалы в земле и т. д. Там, где удается привлечь финансирование путем постановки на баланс крупного предприятия, приходится оставлять работающими очень мощные насосы, чтобы откачивать воду. Если же денег нет и шахту просто забрасывают, то через некоторое время воды из нее выходят на поверхность и начинают затапливать населенные пункты.

Никто с точностью не знает, как расположены подземные выработки. Нет же в Прокопьевске на улицах табличек: «Граждане, вот здесь проходила шахта. Ваши дома здесь стоят». Поэтому люди узнают просто по факту: или когда возникает подземный пожар и угарный газ идет наверх, или когда случаются выбросы метана — просто взрывы происходят, или когда буквально проваливается земля.

— Возможно ли рекультивировать шахты и разрезы? И как это сделать правильно?

— Я считаю, что рекультивации не существует. Само понятие «рекультивация» подразумевает восстановление, возвращение земли в исходное состояние. Но это невозможно. Это обманка. В реальности рекультивационные меры — лишь способ подкрасить руины. Восстановить плодородный слой нельзя. Он сам восстановится, но только через миллионы лет.

Представляете, вы вырыли яму три на три километра. Рядом насыпали кучу отвалов — прямо на поля. Все вокруг засыпали пылью с тяжелыми металлами. Как это отыграть назад?

Да, теоретически можно пойти на кардинальные восстановительные меры — не полные, но серьезные. Засыпать угольный разрез, высадить на нем травы или деревья. Но так никто не делает, потому что это чудовищно дорого.

Угледобыча для рыночных целей возможна только при чудовищной деградации окружающей среды.

— Мы часто говорим о замене ископаемого топлива возобновляемыми источниками энергии. Как может выглядеть такой переход в случае с углем? Как может выглядеть отказ от этого вида топлива? Какие существуют риски и какие можно извлечь плюсы?

— Я думаю, что в ближайшем будущем в России не будет развития возобновляемой энергетики. В стране просто нет крупного актора, который был бы заинтересован в развитии альтернативных источников.

Несмотря на кризис, есть интересанты в сохранении большого количества угольных электростанций. Потому что 200 из 440 млн тонн, которые Россия добывает, потребляются на внутреннем рынке. Даже если экспорт совсем схлопнется, останутся потребители внутри страны.

Если представить, что и на внутреннем рынке начнутся проблемы, то на замену углю куда вероятнее придет газ. Опять же — потому что есть актор под названием «Газпром», который хотел бы увеличивать объемы продаж своего товара.

Хотя, если подумать, то именно возобновляемые источники энергии сейчас могли бы поддержать тот же Кузбасс.

Если бы работников угольной отрасли переобучили на сборщиков ветряков, если бы там развернули производство солнечных панелей, это могло бы дать региону вторую жизнь.

Это гигантский рынок, сопоставимый с газовым и нефтяным. Объемы инвестиций в мире сумасшедшие.

Но Россия, кажется, намерена упустить этот шанс.