НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ «КЕДР.МЕДИА» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА «КЕДР.МЕДИА». 18+
Как возделывать свой сад в мире, где все горит и рушится? Ответ на этот вопрос пришлось искать дворянину Владимиру Дегтяреву, который после революции остался в Советской России.
В детстве он лишился глаза и потому не мог поступить в кадетский корпус, как хотел его отец. Но вместо военного дела Владимир занялся ботаникой и объехал полмира. По заданию Академии наук он отправился закупать в Америке семена для акклиматизации растений в России, и эта затея обернулась приключением: ученый долго путешествовал, был землекопом Панамского канала, садовником и ковбоем в Аргентине.
В Россию он вернулся в 1916 году.
В 1923 году в Ленинграде Дегтярев арендовал пустырь для устройства японского сада. Но один из управдомов обвинил ботаника в устройстве свалки и подал в суд. Суд вынес решение в пользу ботаника.
А в 1925-м он предстал уже перед другим судом. ОГПУ по доносу арестовало Дегтярева как соучастника по делу лицеистов. Так он оказался в Соловецком лагере. Его фигура была окружена мифами и легендами. О нем вспоминали как о самом эксцентричном узнике, который въезжал в Соловецкий кремль верхом на козле, носил красную рубаху и шляпу сомбреро, говорил на смеси русского с французским, вынашивал план по созданию питомника для лам.
С 1926 года заключенный создавал в лагере дендрарий, занимался вопросами акклиматизации семян. Когда его срок подошел к концу, он просил оставить его на Соловках пожизненно — чтобы продолжить работу. Но ему отказали.
Журналистка и писательница Алиса Кусти восстанавливает жизнь Владимира Дегтярева, по крупицам собирая архивные данные и превращая его историю в документальную книгу о поиске человеком своего места в мире, о созидании посреди разрушения и о памяти, побеждающей забвение.
В печатной версии книга «Dendrarium. Пять садов заключенного Дегтярева» будет выпущена издательством Individuum летом 2026 года и сейчас доступна для предзаказа. Электронная версия опубликована издательством Shell(f).
«Кедр» публикует главу из нее — про рабский труд на лесозаготовках, хищнические рубки и попытки создать научный оазис в Соловецком лагере.
Глава пятая. Leontopodium palibinianum
Мое решение перестать искать свидетельства людей и довериться растениям не было спонтанным или случайным. В самом начале я, как и полагается, одно за другим собирала все имена, которые называл Владимир Дегтярев в переписке с Шибановым. Тогда казалось: вот оно — простое решение. Я найду новые свидетельства, дополнив картинку, которую создали воспоминания этих людей.
Список получился бесконечным. В него вошли заключенные и надзиратели, ученые ботанического сада и знакомые Дегтярева из прошлого. Были и официальные институции, одним словом, все, до кого я могла дотянуться письмом, запросом, звонком.
Я ждала весны в бесконечно снежной Москве и, как паук, плела свою сеть, отправляла запросы и терпеливо ждала ответов.
Только ответов не было.
Совсем другое дело — сады. Природные объекты, питомники, дендрарии — как ни назови. Постепенно из писем и воспоминаний начал проступать любопытный сюжет, и я поняла, что Соловецкий дендрарий не был единственным проектом Дегтярева.
Я и раньше подозревала: то, в чем проступает характер, не исчезает.
Среди упоминаний, полумифических, появлялись очертания, пока еще очень размытые, некоего сада, который Дегтярев создал в Петрограде — городе, где он родился. И даже более того, получалось, что создание сада и привело моего героя в лагерь. Этой линии не хватало конкретики, но ее абсурдность и экстравагантность увлекала.
Другой сад — несколько природных проектов, которые Дегтярев пытался реализовать во время путешествия по Латинской Америке, еще до революции.
Биостанция, дендрарий — в источниках они упоминались по-разному, суть была одна: Дегтярев странствовал по миру в поисках растений. И в поисках места, где он мог бы создать свой сад.
И на этом пути ему не могли не встретиться союзники.
В письме к другу Дегтярев упоминает профессора Ивана Владимировича Палибина, который явно оказывал поддержку дендрарию. Скажем больше: этому ученому принадлежала идея создания лагерного питомника, но, в отличие от Дегтярева, он никогда не был в заключении.
Скажите, а вы знаете, как выглядят эдельвейсы альпийские? Мне казалось, что я знала, пока не увидела их на самом деле. Так вот они напоминают мягкую лапку льва — от того и получили свое латинское наименование. Привычное уху «эдельвейс» — «благородный белый» — происходит из немецкого. Эдельвейс здесь нужен вовсе не как отступление, он ведет нас прямиком к ученому-ботанику Ивану Палибину.
Leontopodium palibinianum Beauverd — не заклинание, а эдельвейс Палибина, эдельвейс сибирский, названный так в честь ученого. Встречается он в горных и степных районах Сибири, Монголии, Маньчжурии и Кореи. В свое время профессор Палибин побывал везде, где произрастали удивительные и редкие растения.
История Палибина началась в Тифлисе, где он родился в семье военного в 1872 году. Мне удалось найти его портрет: на нас смотрит человек с удивительно мягким взглядом. Сначала Палибин идет по стопам отца и поступает в кадетский корпус, но позже меняет траекторию: в двадцать три года приступает к учебе в Императорском ботаническом саду в Санкт-Петербурге.
Тридцатилетним отправляется в Женевский университет, а через десять лет возвращается и работает в Санкт-Петербургском ботаническом саду, в 1915 году становится директором Батумского ботанического сада. С 1923 года снова в Ленинграде, где возглавляет Ботанический сад и музей.
В Санкт-Петербургском филиале Архива РАН хранятся документы Ивана Палибина, которые проливают свет на обстоятельства появления Соловецкого дендрария. В их числе письма, которые заключенный Владимир Дегтярев отправлял Палибину из лагеря.
Среди документов есть номер газеты «Новые Соловки» от 5 сентября 1926 года. В заметке под заголовком «Беседа с проф. Палибиным» речь идет о цели визита ученого в лагерь. Среди прочего упоминается «более пуда литературы», который ему удалось доставить соловецким ученым, а также инициатива восстановления лагерной биологической станции, при условии ее поддержки Академией наук.
Тогда же появился замысел создать питомник растений на Зеленом озере. В архиве обнаружился набросок документа от 8 сентября 1926 года под названием «Зеленое озеро как агрокультурный район Соловецкого острова», в котором Палибин последовательно развивает мысль о том, что именно здесь должен появиться питомник: «…Из числа холмистых районов острова лишь район Зеленых озер, несмотря на свою удаленность (около 12 верст от Кремля), является исключительно благоприятным для указанных целей».
Итак, в этом месте, максимально удаленном от ока соловецких начальников, должен появиться питомник. Разрастающемуся лагерю нужно себя кормить. В статье это звучит, правда, несколько иначе:
«Широкая постановка предприятий УСЛОНа с полной очевидностью показывает, что современные условия жизни и хозяйства требуют иной планировки полевых культур, чем та, которая удовлетворяла экономику монастыря, жившего, как известно, исключительно привозными продуктами потребления».
Дальше Палибин заключает: необходимо найти условия, в которых эти опыты дали бы оптимальный результат. Отдельно он несколько раз подчеркивает красоту выбранного под питомник участка, хотя, казалось бы, на успех агрономического дела этот фактор повлиять не должен.
Три озера, лежащих вблизи друг от друга среди Зеленых холмов, обильно покрытых почвенным слоем, под сенью могучих деревьев, окружающих озера, открывают широкий простор для сельскохозяйственных начинаний местного агрономического дела. Здесь нет недостатка в подходящих условиях для устройства оранжереи, парников, участков лекарственных растений и обширных полевых культур.
Логика другая — спасти. И не только будущих сотрудников питомника.
Растущая громада лагеря посягала на природу. В эти годы особенно острой стала проблема хищнической вырубки леса на Соловках.
Как отмечают исследователи, самыми массовыми работами в Соловецком лагере тогда были лесозаготовки. Лагерное начальство выполняло сразу две задачи: получало немалую прибыль и решало вопрос обогрева лагерных предприятий и жилых помещений.
В 1927 году на материке заключенные Соловецкого лагеря заготовили и вывезли 120 тысяч бревен, на Соловецких островах за этот и следующий год — 16 222 штук.
В 1927–1928 годах УСЛОН получило от лесозаготовок доход более 1,4 миллиона рублей. Такая сумма могла бы на два года обеспечить доходами 1079 советских рабочих В 1926 году ежедневно на заготовках трудились в среднем 500 заключенных — то есть в два раза меньшее число, бесплатно и принудительно.
Лес рубили массированно — для заготовки дров, бревен, телефонных столбов, древесного угля. В конце концов, последствия вырубок стали очевидны даже лагерному начальству. На Соловках появляются питомники ценных хвойных пород, ими планировалось заменить вырубленный лес. Именно в это время на Зеленых озерах создается дендропитомник.
В 1930 году на архипелаге рубка растущего леса и вовсе приостановлена, начинается ревизия. Версия статьи из архива содержит правки, которые Палибин вносил по ходу работы над текстом.
Их цель — убедить, придать больше веса инициативе, обосновать. Позже этот текст станет статьей для лагерного журнала, а питомник — убежищем, которое спасет его создателей от лагерных реалий. На время. Создатели дендрария жили «сами по себе», вдали от людей и начальства. Но они работали «как каторжные», с рассвета до сумерек. За продовольствием ходили в монастырский Кремль, а это почти 13 километров.
Мы точно знаем, что интерес к происходящему на Зеленом озере Палибин сохранял до конца существования питомника. В мае 1927 года из ленинградского Ботанического сада приходят посылки с растениями — всего 96 сортов, 208 экземпляров; позже профессор лично привезет в питомник ростки розовых кустов, саженцы кленов и сосен.
Среди материалов, которые ученый-ботаник Палибин получил из лагеря, нахожу страницу из «Новых Соловков». Цепляюсь глазом за «Фельетон о днях нашей жизни» — удивительный по настроению текст.
У нас свои соловецкие дни.
Своя соловецкая злоба дня.
Пусть людям с материка наша «злоба» мнится окавыченной, маленькой, смешной и глубоко провинциальной.
Пусть!
Мы дорожим нашей злобой дня, мы жуем с аппетитом наши соловецкие новости; мы страдаем от наших соловецких неудач, и мы гордо голову подъемлем — в надежде славы и добра, соловецкой надежде, соловецкой славы, соловецкого добра.
Ах, не смейтесь, пожалуйста, над нашей ограниченностью. Не жалейте нас, брошенных на блюде острова. Не изображайте нас как жителей уездного города Соловкококшайска.
Не подумайте, что история новых Соловков есть история села Горюхина.
Нет!
Правда: «В столице шум, гремят витии, идет словесная война»; но у нас совсем не «тишина», совсем не запустение. У нас тоже шум, тоже война. И не только словесная, но и рукопашная.
Рабочая пора вооружила всех. Все с топорами, лопатами, граблями. Бурлит, кипит Соловецкий муравейник. Покрывают белилами старческие щеки древнего монастыря. Накладывают железные заплаты на скрючившиеся от ветров времени крыши. Все в напряжении. Голоса ленивого протеста тонут в шуме рабочих слов.
Скорее, скорее, скорее!
Время дорого. Промедление… стыду подобно. Торф. Кирпичики. Кожзавод. Три кита нашей соловецкой юмористики.
Если куплетист желает иметь успех, он должен во что бы то ни стало просклонять:
— Торф. Кирпичики. Кожзавод.
Выговорит и улыбкой трепещет зал.
— Помилуйте: злоба дня!
А если ко всему этому прибавить — ударник, энтузиазм «публики» не поддается описанию.
Мы привыкли легко переносить «превратности судьбы», и пусть от кирпичиков и торфа у нас ноет спина и руки. Пусть!
Вечерами мы смеемся весело и беззаботно над всем. Над собой, над судьбой, над «непорядками».
Но не стоит читать лагерную прессу буквально. За призывом к рукопашной борьбе, ударничеству и беззаботным смехом над ноющей спиной проступают очертания зловещего перелома. Он происходит именно в эти годы, на Соловках. Создавая новый тип мест заключения, руководство страны одновременно проводило испытание и новой «антибуржуазной» прогрессивной системы наказания — принудительного труда.
Позднее, при создании других лагерей, на соловецкий опыт будут ссылаться, он станет «передовым». Со второй половины 1930-х практику принудительного труда внедрят на предприятиях ГУЛАГа по всей стране.
