«Сберечь угольки, чтобы из них разгорелся новый костер» Подполье, самоорганизация и независимые ученые: как изменилось экосообщество в России за последние годы

— Что такое был наш офис? Каждое утро — запах кофе, «доброе утро, коллеги». Небольшой коллектив и очень доброжелательная атмосфера, — вспоминает бывшая сотрудница одного из региональных отделений Всемирного фонда дикой природы*. Многие россияне знали фонд благодаря панде на логотипе и буквам WWF*.

В марте 2023 года организацию признали «иноагентом», а уже через три месяца — нежелательной, фактически запретив ее работу в стране. По мнению Генпрокуратуры, фонд «под видом охраны природы создавал угрозу экономической безопасности и препятствовал промышленному освоению Арктики». Бывшая сотрудница считает, что WWF «попал под общий каток репрессий»: «Не может организация, которая больше 30 лет проработала в стране и сделала много хорошего, стать резко нежелательной. Так не бывает».

— Когда я приехала в офис, вывеску с логотипом фонда уже сняли, но на выцветшей стене остался яркий след — как в квартире, в которой шкаф долго стоял на одном месте. Мы начали потихоньку складывать книги, открытки, фотографии из поездок, сувениры. Накопилось много вещей: наше отделение просуществовало больше 15 лет. Стало очень странно прятать панду: мы всегда ей гордились, это был наш объединяющий символ. Я до сих пор ношу толстовку с маленьким логотипом, но прячу его под брошкой в виде сердца.

По данным Эколого-кризисной группы, с 2022 года восемь экологических организаций были признаны «иноагентами», восемь — «нежелательными». Greenpeace — пожалуй, крупнейшую «зеленую» организацию, — запретили: якобы она представляла «угрозу основам конституционного строя и безопасности страны». «Работа Greenpeace связана с воспрепятствованием реализации российских государственных программ посредством организации информационных кампаний и несогласованных с органами власти массовых публичных акций, чтобы сформировать негативное общественное мнение и помешать осуществлению выгодных стране инфраструктурных и энергетических проектов», — пояснила свое решение Генпрокуратура.

Досталось и небольшим организациям, которые решали экологические проблемы исключительно в своих регионах. Например, «Экологическая вахта Сахалина»*, боровшаяся с загрязнением рек и защищавшая китов и косаток, попала в список «иноагентов» за то, что якобы «вела политическую деятельность» и «влияла на энергетический сектор России».

Все экологические организации, признанные «иностранными агентами» или «нежелательными», прекратили свою работу в стране.

Преследуют и отдельных людей. С 2022 года как минимум 89 экоактивистов подверглись давлению: трое были признаны «иноагентами», десятки получили штрафы и административные аресты, 22 человека — реальные тюремные сроки. Семерых признали экстремистами. Среди них — Фаиль Алсынов из Башкортостана, выступавший против добычи золота в регионе. Сейчас он отбывает срок в колонии. Климатического активиста Аршака Макичяна государство и вовсе лишило гражданства.

Однако поговоривший с «Кедром» специалист в области природоохранного законодательства отмечает:

— Экологическое движение в России заметно ослаблено, но сказать, что оно убито, все же нельзя.

И это правда: даже в таких сложных условиях люди продолжают бороться за природу. Сотрудники разгромленных организаций открывают новые. Независимые экологи и активисты, даже уехавшие из страны, в большинстве своем не прекращают работу.

Граждане объединяются для решения локальных проблем: встают на защиту парков рядом со своими домами или выступают против открытия мусорных полигонов.

«Кедр» рассказывает, как сегодня выглядит экологическое сообщество в стране, где защита природы стала наказуемой.

Страх единства

Российские власти опасаются не столько экологической повестки, сколько самоорганизации людей, которые пытаются решить какую-либо проблему, — в этом сходятся независимые эксперты, опрошенные «Кедром».

— Любое объединение и коллективное противостояние вызывает у власти опасения: в этом видится угроза. Поэтому до тех пор пока экологические организации объединяют людей, давление на них будет продолжаться, — говорит представитель Эколого-кризисной группы Виталий Серветник.

С этим согласен и поговоривший с «Кедром» специалист в области природоохранного законодательства:

— Любая форма организации общества воспринимается властями как минимум с обеспокоенностью. Если тихо заниматься научными исследованиями и не призывать к каким-то действиям, то пока можно работать. Но если речь идет о мобилизации граждан, на это обращают внимание.

Чем сильнее экологический конфликт связан с интересами крупного бизнеса или власти, тем выше риски: недовольство людей воспринимается как препятствие для реализации проектов и получения прибыли. Показательным примером стали события 2020 года на шихане Куштау в Башкортостане. Тысячи людей на протяжении двух недель противостояли полиции, Росгвардии и представителям «Башкирской содовой компании», которая собиралась срыть шихан ради добычи известняка для производства соды. Дело дошло до столкновений, и в ситуацию пришлось вмешиваться лично Владимиру Путину — проект отменили.

Похожий конфликт развернулся в 2018–2020 годах вокруг мусорного полигона на станции Шиес, куда по договоренности между правительствами Москвы и Архангельской области собирались свозить бытовые отходы из столицы. Сотни активистов, месяцами дежуривших прямо на месте планируемого полигона, и тысячи людей, выходивших на митинги против проекта в разных городах России, добились своего: чиновники расторгли соглашение о строительстве.

Но на фоне боевых действий такие уступки по крупным проектам стали невозможны: потому что государству нужны деньги для обеспечения армии и не нужны проявления нелояльности.

— Экологический активизм способствует формированию гражданского общества. Когда ты перестаешь быть равнодушным, видишь несправедливость и начинаешь с ней бороться, то потом нередко вовлекаешься и в другие процессы, например идешь наблюдателем на выборы. Экологический активизм превращает жителей в граждан, — считает Серветник.

В этом, очевидно, и есть главная угроза, которую видят власти. Поэтому процессы деполитизации и деэкологизации идут параллельно.

Собеседники «Кедра» отмечают, что деэкологизация в стране началась как раз с приходом к власти Владимира Путина.

— В 1990-е годы при всех экономических ужасах государство было гораздо более экологизированным. Госкомэкология, то есть государственный комитет по охране окружающей среды, реально выполняла природоохранные задачи, у нее было много возможностей, — отмечает специалист по природоохранному законодательству. — Даже рядовой инспектор мог приостановить бурение нефтяной вышки.

В мае 2000 года одним из первых указов Путин ликвидировал Госкомэкологию. Ее функции возложили на министерство природных ресурсов — госорган, который эти ресурсы эксплуатирует. Это, как отмечают эксперты, поменяло генеральную линию в отношении к природе: вместо ее сбережения государство сконцентрировалось на извлечении прибыли.

— Именно с того момента мы отсчитываем волну давления на экологическое сообщество, которое со временем только усиливалось. Вскоре оно перешло и на гражданское общество, СМИ и другие организации. 2022 год лишь усилил угрозы и риски, — говорит Виталий Серветник.

При этом даже в нынешних реалиях экологическая повестка все еще остается своеобразным окном возможностей для общественной активности.

— Системно ситуация ухудшается, но еще можно сохранить отдельные территории. Где-то активисты выигрывают суды против загрязняющих предприятий, где-то добиваются сохранения парка, где-то — запрета на строительство мусорного полигона. Это нельзя назвать большими успехами, но главное, что такие ситуации не дают полностью скиснуть экологическому движению, — говорит специалист по природоохранному законодательству.

Новый ландшафт

Экологические организации по-разному адаптируются к репрессивной среде. Некоторые уходят в подполье и не афишируют свою работу, другие открывают новые проекты. Так поступили бывшие сотрудники Greenpeace. Через полгода после закрытия организации они объявили о запуске природоохранного проекта «Земля касается каждого»*. Проект занимался защитой лесов от пожаров и незаконных рубок, развитием раздельного сбора отходов, ликвидацией экологических катастроф.

— Действительно, в проекте участвовало около 20% сотрудников Greenpeace, но наша работа не была копированием его деятельности. Нам периодически припоминали эту связь, что те люди теперь работают в другой организации. Ну и что? Кто сказал, что они не могут заниматься природоохранной деятельностью? Такого запрета не было и нет, — говорит бывший сотрудник проекта «Земля касается каждого».

Проект работал открыто и прозрачно: на сайте были указаны имена сотрудников, а эксперты взаимодействовали с чиновниками. За несколько лет команда добилась успеха: например, остановила вырубку леса под строительство 50 частных домов в национальном парке «Лосиный остров» и продавила охранный статус для бухт Жировой и Вилючинской на Камчатке, защитив их обитателей от промысла, а прибрежную зону — от застройки.

Представители «Земли» выступали против сплошных рубок леса на Байкале и законопроекта, разрешающего строить «государственно важные» объекты на особо охраняемых природных территориях. Вероятно, именно это власти сочли недопустимой активностью. В ноябре 2025 года вышел выпуск программы «БесогонТВ», посвященный проекту «Земля касается каждого». В нем Никита Михалков рассуждал, как под видом заботы об окружающей среде могут продвигаться интересы зарубежных бенефициаров. Через несколько месяцев, в мае 2026 года, проект был закрыт — после того как его учредителя, ассоциацию «Охрана природы», внесли в реестр «иностранных агентов».

— Мы изначально решили, что со статусом «иноагента» работать не будем. С ним очень сложно добиться результата: государственные структуры воспринимали бы нас как врагов, — говорит бывший сотрудник проекта.

Решение экологических проблем все чаще ложится на плечи обычных граждан, которые самоорганизуются и встают на защиту небезразличной им территории. Особенно активно люди объединяются вокруг борьбы с мусорными полигонами и застройкой зеленых зон.

— Наверное, такие люди будут привлекать повышенное внимание властей, но так как за ними не стоит никакой конкретной структуры, которую надо грохнуть, то с ними или попытаются разговаривать, или их проигнорируют. Иногда лидеров пытаются запугивать судебными процессами, — говорит эколог, попросивший об анонимности.

Таких точек протеста на карте страны действительно много. Например, в сентябре более 7 500 жителей Красноярска подписали петицию против строительства мусороперерабатывающего комплекса и нового полигона в черте города. Жители Москвы уже больше двух лет борются против строительства спортивного кластера в парке «Крылатские холмы», который раньше имел статус особо охраняемой природной территории. Против нескольких защитников парка полиция возбудила административные дела, общая сумма штрафов по которым превысила 100 тысяч рублей.

Закрытие экспертных организаций ведет к депрофессионализации экологического сообщества, ведь экоактивисты — люди без профильного образования и опыта.

— Они начинают все заново и теряют много времени, изучая тонкости охраны природы или пытаясь найти экспертов, которые могут помочь, — говорит Серветник.

Но даже у локальных групп экоактивистов появляются достаточно компетентные участники, отмечает специалист по природоохранному законодательству.

— Люди от местных протестов переходят к судам, к написанию грамотных обращений к чиновникам. Это хороший процесс, — говорит он.

Порой, когда дело касается масштабных проблем, людей к действиям начинают призывать даже организации, обычно предпочитающие не конфликтовать с властями или вовсе — сотрудничающие с государством. Например, петицию против законопроекта о застройке особо охраняемых природных территорий в январе этого года призывали подписывать и признанная «иноагентом» «Земля касается каждого», и политически осторожные «ЭКА» с Русским обществом сохранения и изучения птиц, и даже дружина охраны природы биологического факультета МГУ. Госдума приняла документ в первом чтении, но отложила дальнейшее рассмотрение на неопределенный срок.

Представитель одной из политически-нейтральных организаций, впрочем, подчеркивает: людей демотивирует то, что даже таких половинчатых решений, как с ООПТ, удается добиваться с большим трудом. А еще больше — что экологическое представительство сокращается и в официальных органах: «Природоохранные приоритеты по-прежнему декларируются [государством], но по факту это не так. Например, в 2026 году в Общественной палате упразднили комиссию по экологии, которая активно занималась в том числе разными острыми вопросами», — говорит она.

В организации, выступающей в защиту животных, признают: «Все, что касается системных изменений на институциональном уровне, воспринимается чуть ли не как политический акт.

Мы нередко сталкиваемся с тем, что СМИ опасаются размещать информацию о нашей работе, полагая, что она расходится с официальной линией или даже может навредить экономике».

В организации понимают, что быстрых позитивных изменений ждать не приходится. Поскольку у государства другие приоритеты, оно пока не готово отказываться от модели эксплуататорского отношения к животным — это видно и по отказу запрещать представления с их участием в цирках, и по разрешению усыплять бездомных собак и кошек на уровне регионов, и по условиям содержания животных в сельском хозяйстве.

Тем не менее защитники животных стараются искать единомышленников даже среди чиновников: «Нам приходится вести диалог с людьми из разных партий, которые могли бы поддержать [нужные нам] законодательные инициативы в Госдуме или на региональном уровне. Мы выступаем на прогосударственных форумах, чтобы донести свою позицию до представителей власти, от которых зависит принятие решений, — чтобы наши идеи звучали чаще и к ним постепенно привыкали. Как бы нам ни хотелось смелее говорить о проблемах и требовать каких-то более решительных шагов, мы действуем очень осторожно. Это вопрос многих лет, но мы не теряем надежду, что у нас что-то получится».

«Не терять надежду» пытается и научно-экспертное сообщество. Физик Андрей Ожаровский фиксирует места радиоактивных загрязнений. Порой после его проверок профильные ведомства начинают уборку радионуклидов. Директор Ботанического сада-института Дальневосточного отделения РАН Павел Крестов агитирует за прекращение рубок уссурийской тайги — места обитания тигра и гималайского медведя. Эксперт по климату Михаил Юлкин продолжает продвигать решения в области зеленой энергетики.

В 2023 году более 140 работников природоохранной сферы и ученых, включая академиков и членов-корреспондентов РАН, объединились в Экспертный совет по заповедному делу, защищающий особо охраняемые природные территории. Его представители выступают в том числе против некоторых государственных инициатив — например, законопроектов о застройке ООПТ или о сплошных рубках на Байкале.

Чиновники, впрочем, пытаются ослабить гражданскую активность за счет создания лояльных проектов, таких как фонд «Компас» или движение «Экосистема». Они, замечает поговоривший с «Кедром» эколог, «не позволяют себе спорить с властью», а напротив, «подпевают ей».

— Эти организации действуют по такой логике: «Давайте не будем говорить, что в регионе провалили мусорную реформу. Скажем жителям, что надо раздельно собирать отходы и приносить их к нам на акции». Это, в принципе, нужные дела: они формируют в обществе неравнодушие к экологической теме. Но одновременно служат неким клапаном для выпуска пара. «Ты недоволен? А вон иди, пожалуйста, на акцию по сбору вторсырья, приходи, помогай». И вот человек уже активно делает что-то полезное и не задает вопросов.

Государственные экологические организации активно работают со школьниками: проводят викторины, приглашают детей в Госдуму, устраивают марафоны. Независимым экологам делать это в разы сложнее.

— Раньше [в начале 2010-х] просто приходишь в школу и говоришь: «Я из такой-то организации, хочу с вашими детьми провести занятия». Сейчас это вызывает непонимание и настороженность: «Зачем вам это надо, кто за это платит?»

Но такое отношение наблюдается во всем обществе: это следствие репрессивного законодательства и агрессии в адрес гражданского общества. Конечно, это отражается на обычных людях. Многим сложно представить, что человек после работы занимается общественной деятельностью бесплатно, потому что считает это нужным и важным, — говорит экоактивист, занимающийся «поддержкой людей, которым важен российский гражданский экологический контекст».

По его мнению, основная задача экосообщества сегодня — «поддерживать внутренние связи и сохранять их до момента, когда условия в стране изменятся». Для этого он помогает организовывать онлайн-мероприятия и очные встречи участников сообщества. Но замечает: многие люди из его окружения за последние несколько лет оставили общественную работу и перешли в коммерцию или госучреждения: «Моя цель — чтобы таких людей было меньше. Я стараюсь убеждать их оставаться в третьем секторе».

— Таких, как я, довольно много. Я не очень мощная единица — просто делаю, что в моих силах, — говорит активист. — Если честно, основная цель сообщества — просто не умереть. Как сказала одна моя коллега: гражданское общество сейчас — это гаснущий костер. И наша задача — взять уголь и сохранить тепло до времен, когда подует свежий ветер. Так я вижу свою роль: сберегать угольки гражданского общества, чтобы из них смог разгореться новый костер.

А будущее есть?

Собеседники «Кедра» считают, что государственное давление на экологическое сообщество сохранится еще долгое время — даже после окончания боевых действий.

— Власти не любят, когда их критикуют, — объясняет один из экологов. — Но если перестанут прессовать так жестко, как сейчас, то сообщество будет расти.

Кто в него войдет, вопрос открытый. Кто-то из нынешних активистов, полагает Виталий Серветник, «защитит определенную территорию и пойдет дальше заниматься своими делами». Другие, по его мнению, могут профессионализироваться и стать создателями или участниками природоохранных организаций.

— Не исключаю, что когда для экосообщества в России появится новое окно возможностей, многие низовые активисты соберутся в профессиональные организации, — говорит Серветник.

Но до тех пор пока государственное давление велико, организации с четкой структурой будут трансформироваться в горизонтальные сообщества: так безопаснее.

— У сообщества нет единого центра, по которому можно тюкнуть кувалдой и радостно сказать, что проблема решена. Так не поступишь — в нем нет главных.

Поддерживать такие сообщества, по его мнению, могут оставшиеся экологические организации. Например, предлагать людям инструкции и готовые шаблоны обращений и жалоб в госорганы.

— Мы учим людей быть активными: «Ребята, мы создали ресурсы, вот вам инструмент, работайте». Мы видим, что количество людей, которые этим инструментом пользуются, растет: в пиковые периоды это сотни человек в день. Наша задача — чтобы в стране росло количество граждан, — отмечает он.

Такой подход, считает эколог, безопасен и для организаций, сотрудничающих с низовыми сообществами: «Организации всегда могут сказать: “Это не мы, это люди”. Можно объявить “экстремистами” или “иноагентами” одного-двух человек. А если это сотни людей каждый день?»

Молодые экоактивисты, которые остаются в России, признают: они вынуждены работать в жестких рамках дозволенного, которые задает государство. Одна из активисток отмечает, что сегодня такая деятельность — это «немножечко место смертника»:

— Любой, кто пытается заниматься охраной природы на системном уровне, очень скоро окажется обремененным каким-нибудь дискриминационным статусом.

Из-за этого многие молодые активисты выбирают стратегию «заниматься, чем можно и полезно».

— Они понимают, что системные изменения в России пока невозможны. Но нельзя просто сидеть и ждать, поэтому каждый выделяет для себя сферу, которая интересна, и делает в ней то, что считает полезным и безопасным, — говорит она.

Функционал экоактивистов, по ее словам, сильно ограничен: можно заниматься только тем, что государство считает безопасным: сажать деревья, сдавать вторсырье в переработку. Главное — не пытаться разобраться в причинах проблем: это красная линия.

В пример она приводит разлив мазута в Керченском проливе в декабре 2024 года:

— Спасать птиц, убирать мазут на пляже — пожалуйста. Но лезть в вопрос, а почему речные танкеры перевозят нефть по морю, уже нельзя. Эта тема — триггер для госорганов.

Тем не менее катастрофа, в результате которой в Черное море вылилось около 4000 тонн мазута, объединила людей. Уже в первый месяц к ликвидации последствий подключилось более 32 000 человек со всей России. Рискуя своим здоровьем, волонтеры и экологи чистили пляжи и вручную отмывали пострадавших птиц.

Иногда активистка вынуждена «находить компромиссы в том числе с собственной совестью, которая говорит: да нет же, нужно кричать, что происходит беспредел, что экологическая политика, которая сейчас проводится, чудовищная».

— Но я понимаю: если так поступить, конец будет быстрый. Поэтому приходится где-то придержать язык, чтобы в будущем иметь чуть больше возможностей повлиять на экологическую ситуацию.

Чтобы у российского экосообщества было будущее, необходимо сохранять горизонтальные связи с коллегами и экспертами, считает она. Хотя и это непросто: кто-то меняет направление деятельности и больше не занимается экологическими вопросами, кто-то боится общаться с независимыми организациями:

— Охрана природы — это не эстафета, которую старшее поколение должно передать молодому, а дальше разбирайтесь сами. Тут нужна преемственность, опыт и знания людей, которые десятилетиями защищали природные территории. Молодым обязательно нужно учиться у более опытных специалистов. Это возможно за счет сохранения горизонтальных связей, общения и помощи друг другу. Охрана природы — длительный, практически бесконечный процесс. Ведь если, например, Байкал удалось защитить от прокладки трубопровода, это не значит, что какая-нибудь гадость не произойдет с ним позже.

По словам активистки, она, как и многие другие, сталкивается с выгоранием: порой кажется, что все бесполезно. Поддерживает мысль, что рано или поздно государство будет вынуждено обратить внимание на экологическую политику. Девушка объясняет это так:

— Природа и ее ресурсы будут нужны человечеству всегда — вне зависимости от того, на какой стадии развития или деградации находится общество. На какое-то время экологическую политику можно задвинуть на самый задний план, но рано или поздно она все равно вернется в повестку. Право на благоприятную окружающую среду — это не просто строчка в Конституции, а реальная потребность людей.

Схожую точку зрения высказывает и Виталий Серветник. Он не рассматривает экологию как отдельную узкую сферу. По его словам, борьба за парк или чистый воздух одновременно может быть борьбой за гражданские права, самоорганизацию и, в перспективе, более глубокие социальные изменения.

— Переход на системный уровень в решении экологических проблем — это неминуемый процесс. Рано или поздно он произойдет. Вопрос в том, как долго нынешнее руководство страны будет этому процессу сопротивляться, симулировать экологическую работу и подрывать глобальную борьбу с изменением климата и разрушением биоразнообразия. Но экологический активизм дает хоть какую-то надежду и на сохранение природы, и на возрождение гражданского общества в России.

*Минюст считает «иностранным агентом»