Язык птиц и законы зауми Как борьба за спасение цапель от истребления породила великую футуристическую поэзию Велимира Хлебникова

«И как нахохленная птица,
Бывало, углублен и тих,
По-детски Хлебников глядится
В пространство замыслов своих»

Сергей Спасский

На рубеже XIX–XX веков дельта Волги лишилась своего птичьего голоса. Из-за безумной моды на украшение дамских шляпок перьями белых цапель птиц в регионе начали отстреливать тысячами. Делали это прямо на гнездах, оставляя вылупившихся птенцов умирать от голода.

Астраханский орнитолог Владимир Хлебников сообщал о стремительном исчезновении пернатых и годами требовал создать заповедник для их охраны. Но получить согласие ему удалось лишь после революции, когда мода в стране была отодвинута на дальний план.

Эта масштабная катастрофа и личная борьба Хлебникова с заготовителями перьев навсегда изменили русскую культуру: постоянное общение с отцом-орнитологом и жизнь среди природы стали одним из важнейших мотивов творчества его сына — известного поэта-футуриста Велимира Хлебникова. Он создал свой знаменитый язык зауми, взяв за основу голоса птиц, которых изучал и защищал его отец.

Птичий экоцид

Промышленное истребление птиц в дельте Волги было частью глобальной и беспощадной индустрии, которую на Западе называли the plumage trade — «перьевой промысел». В этот период европейская мода переживала настоящую одержимость эгретками — украшениями для шляп и причесок, которые изготавливали из длинных, ажурных, рассыпающихся невесомым веером перьев, растущих на спине большой и малой белых цапель. Уникальность и проклятие такого сырья заключались в том, что появлялись эти перья исключительно в брачный период, выполняя роль «свадебного наряда» птицы.

Цапля, добытая осенью или зимой, коммерсантов не интересовала — ее оперение было тусклым и жестким. Чтобы удовлетворить спрос модных домов Парижа, Лондона, Нью-Йорка и Санкт-Петербурга, массовый забой пернатых организовывали именно летом, в разгар гнездования и высиживания птенцов.

Вместе с цаплями убивали кудрявых пеликанов и лебедей. Плотная, покрытая нежнейшим ворсом грудная шкурка пеликана шла на пошив дамских жакетов и детских пальто, а лебяжий пух традиционно ценился на европейских рынках в качестве дорогого набивочного материала для теплых одеял, перин и подушек.

Логистика этого бизнеса была выстроена следующим образом. Охотничьи артели отправлялись в глухие каспийские лиманы на плоскодонных деревянных лодках, способных бесшумно проходить через самые густые заросли тростника. Охотники находили колонии, где птицы сидели на гнездах, и устраивали бойню. Цапли неохотно покидали кладки, защищая потомство, что делало их легкой мишенью. С убитых или даже еще живых птиц заготовители «снимали скальп» — сдирали кусок кожи на спине вместе с брачным оперением, а вылупившихся птенцов оставляли умирать.

Охотники действовали аналогичным образом по всему миру. В Северной Америке только в 1886 году ради перьев истребили 5 млн птиц. Известный натуралист и директора Нью-Йоркского зоологического общества Уильям Темпл Хорнадей свидетельствовал: «Охотники за перьями нередко за два-три дня полностью уничтожали колонии из нескольких сотен птиц».

Добытое на Волге сырье свозили на плавучие приемные базы, которые различные торговые конторы выставляли прямо в устьях рек. Там перья сортировали, очищали и упаковывали в плотные промышленные тюки. Дальше товар отправлялся по воде в Астраханский порт, а оттуда — на пароходах в Москву, на Нижегородскую ярмарку и далее на крупнейшие международные аукционы в Лондон и Лейпциг.

Для местных рыбаков эта «лихорадка» стала возможностью быстро и легально заработать — они массово бросали свой промысел ради забоя пернатых. Дореволюционный публицист Сергей Качиони приводит такие данные: за пару лебедей и шкурку кудрявого пеликана платили по 3 рубля, за пару отрезанных пеликаних крыльев отдельно давали от 1 до 1,5 рублей. Для сравнения: 3 рубля в царской России — это средняя стоимость поросенка или одного визита к частному врачу.

Шкурки обыкновенных озерных чаек оценивались в 60 копеек, малых чаек — в 50, а за «чапуру белую» (большую белую цаплю) охотникам платили по 40 копеек. При этом эгретку скупщики принимали отдельно по цене 300 рублей за фунт (400 граммов). Житков констатировал: «Ни одна птица не служит предметом таких вожделений, не заставляет так томительно биться сердце промышленника, как белая цапля».

В одной колонии можно было за день убить десятки птиц. Общее количество поступающих на рынок шкурок достигало 600 тысяч штук в год.

На другом конце этой цепочки, на коммерческих аукционах, цена унции очищенных перьев цапли составляла $32 — это было сопоставимо со стоимостью золота. Американский орнитолог Фрэнк Чэпмен писал в 1908 году: «Пока перья цапли ценятся на вес золота, всегда найдется тот, кто будет их добывать, — до тех пор покуда последнее перо не проделает свой путь с дамской шляпки в мусорный бак».

Всего за два десятилетия непрерывной бойни некогда заполненные птицами каспийские лиманы замолчали. Охотники полностью выбили колонии, находившиеся в относительной доступности. К 1912 году большая белая цапля в дельте Волги оказалась на грани полного исчезновения.

Ни изменение климата, ни колебание уровня Каспия, ни вырубка камыша, ни нефтедобыча не нанесли региону такого урона, как каприз моды.

И один в дельте воин

Проблема заключалась в том, что перьевой промысел был легальным. По крайней мере до 1892 года, когда были приняты общероссийские «Правила об охоте», запретившие добывать водяную и болотную дичь с 1 марта по 29 июня, то есть в период размножения и гнездования. На деле эти сроки редко соблюдались ввиду малочисленности специальных штатов охраны и по причине банальной коррумпированности местных властей.

Поскольку имперское законодательство не знало понятия «экологическая катастрофа», охрана природы держалась в большей степени на частной инициативе. Заповедные территории создавались на энтузиазме одиночек — и только если им удавалось пробить бюрократические стены. Одним из таких одиночек был Владимир Алексеевич Хлебников.

Его сын, будущий поэт, позже напишет о нем: «Отец — поклонник Дарвина и Толстого. Большой знаток царства птиц, изучавший их целую жизнь».

Родился Владимир Хлебников в 1857 году в Астрахани в купеческой семье. Еще в гимназические годы, увлекаясь орнитологией, свободное время проводил в заволжской степи, где изучал повадки птиц, делал их зарисовки и вел дневник наблюдений. Получив естественнонаучное образование в Петербургском университете, который окончил в 1882 году со степенью кандидата естественных наук, он посвятил жизнь изучению природы.

По окончании университета Хлебников устроился на службу, заняв должность лесного ревизора, а затем и попечителя улуса в Калмыцкой степи. Здесь осенью 1885 года у него и его супруги Екатерины Вербицкой родился сын Виктор — будущий Велимир. Одновременно Хлебников-старший продолжал научную деятельность: в 1890 году на Казанской научно-промышленной выставке его коллекцию чучел птиц Астраханского края отметили Большой серебряной медалью.

Получив под надзор каспийские плавни, Владимир столкнулся с уродливой реальностью: местная полиция и чиновники Астраханской губернии проявляли преступное равнодушие к состоянию местной фауны, а малочисленная лесная охрана была бессильна против хорошо вооруженных браконьерских артелей, выходивших на промысел в запрещенный период.

Владимир Хлебников решил вынести проблему на самый высокий экспертный уровень в империи. Для этого он задействовал авторитет научных сообществ — прежде всего Петровского общества исследователей Астраханского края.

В 1910 году он выступил на собрании Астраханского общества охотников с докладом о необходимости создания заповедника.

Хлебников апеллировал к охотничьим же интересам: если колонии исчезнут, не будет ни цапель, ни пеликанов, а значит, исчезнет и промысел.

Однако натолкнулся на глухую стену непонимания. Его идея создать заповедник, казавшаяся окружающим, в том числе и представителям власти, чудачеством, провалилась на голосовании — «за» высказался только один человек.

В 1914 году Хлебников сам возглавил Петровское общество исследователей Астраханского края и незамедлительно учредил специальную комиссию для детальной проработки вопроса о создании заповедников. Он продолжал разрабатывать проект заповедника в низовьях Волги, накапливать полевые данные и составлять отчеты, в которых фиксировал, что некогда многотысячные колонии исчезли и за недели экспедиций по лиманам удавалось найти лишь единичные гнезда.

Крах империи в 1917 году стал для ученого шансом. Открытие Астраханского университета, в котором он возглавил специальную комиссию, придало его инициативе официальный статус, и среди хаоса Гражданской войны Хлебникову удалось доказать новой власти необходимость защиты птиц.

Пробить бюрократическую стену помог случай. В январе 1919 года соратник Хлебникова, секретарь Астраханского губисполкома Николай Подъяпольский попал на личный прием к Владимиру Ленину в Кремль. Ознакомившись с планом спасения каспийских лиманов, глава советского правительства неожиданно горячо поддержал экологов. Подъяпольский позже вспоминал: «Владимир Ильич высказал одобрение всем нашим начинаниям и в частности относительно проекта устройства заповедников. Сказал, что дело охраны природы имеет значение не только для Астраханского края, но и для всей республики и что он придает ему срочное значение».

Благодаря высшей санкции в апреле 1919 года проект Хлебникова одобрили. В низовьях Волги появился заповедник, на территории которого охоту и сбор перьев запретили. Позже, в 1927 году, Совнарком РСФСР официально утвердил «Положение об Астраханском государственном заповеднике», и Владимир Хлебников стал его первым директором. Он месяцами работал без зарплаты, лично уговаривал местных жителей не выкашивать камыш, оберегать лотос и не отстреливать редких животных.

Умер Владимир Алексеевич в Москве в марте 1934 года. Урну с прахом перевезли в дельту Волги и захоронили на территории Астраханского заповедника. Если на момент его создания популяции некоторых пернатых в Нижнем Поволжье были на грани полного исчезновения, то уже в 1930-х годах благодаря жесткому режиму охраны белая цапля, лебедь-шипун и кудрявый пеликан гнездились здесь тысячами пар. Как отмечал в 1936 году Борис Житков: «Виды, раньше почти исчезнувшие в дельте, не только появились в заповеднике, но и размножились в таком количестве и образуют такие скопления, которые на неохраняемых территориях южных плавней можно было видеть разве что несколько веков назад».

Казалось бы, история закончена: ученый добился своего, птицы спасены, заповедник работает. Но у этой борьбы было еще одно, совсем не очевидное последствие. Она навсегда изменила не только дельту Волги, но и русскую литературу. Ведь рядом с Владимиром Алексеевичем, пока тот исследовал, изучал и пытался защищать, рос его сын — пионер русского футуризма. И если отец боролся за прямое выживание птиц — сын подарил им настоящее бессмертие в слове.

Детство будетлянина

«Я родился 28 октября 1885 года в поселении монгольских исповедующих Будду кочевников — Ханататайском улусе… В степи — высохшем дне исчезающего Каспийского моря…» — так писал о своем происхождении будущий поэт.

Детство Велимира Хлебникова прошло в постоянных кочевьях по заповедным и диким уголкам империи, куда отца забрасывала служба. Калмыцкие степи, поволжские дубравы и каспийские лиманы были его естественной игровой площадкой.

Дома у Хлебниковых царил культ наук. Отец не просто заставлял детей зубрить латинские названия видов животных — он учил их смотреть на мир глазами профессиональных зоологов, так что маленький Виктор с ранних лет помогал Владимиру Алексеевичу в экспедициях: учился изготавливать чучела птиц, вел таблицы перелетов и заполнял инвентарные карточки для зоологических коллекций.

Природа никогда не была для Хлебникова пасторальной картинкой, метафорой или абстрактным романтическим пейзажем, ведь отец мечтал видеть сына преемником — строгим ученым-биологом, способным продолжить династию русских натуралистов.

Сестра поэта Вера Хлебникова вспоминала: «Отец-естественник желал видеть на том же пути своих сыновей, и, с тех пор как я начинаю помнить, они всегда возились с гнездами, яйцами, зверьками, бабочками…»

Хотя сочинять стихи Виктор начал еще в детстве, первое время казалось, что план отца семейства работает идеально. Поступив в Казанский университет на физико-математический факультет, а затем перейдя на естественное отделение, Хлебников-сын некоторое время вел себя как образцовый студент.

В 1905 году 20-летний Хлебников отправился в длительную орнитологическую экспедицию на Северный Урал, в район Павдинского завода. Из этой поездки он привез десятки собранных лично птичьих тушек, которые сдал в университетские фонды, и в 1911 году опубликовал в авторитетном журнале «Природа и охота» серьезную научную работу — «Орнитологические наблюдения в Павдинском заводе», написанную в соавторстве с братом Александром.

В этом тексте нет ни грамма футуристических вольностей. Это сухой рапорт молодого ученого, написанный по строгим лекалам отца-орнитолога. Будущий Председатель Земного шара фиксирует свои наблюдения с завидным педантизмом:

• «Овсянка-ремез — обыкновенная птица малорослых хвойных лесов, растущих на болотистой почве; любит лес с подлеском. Охотно держится в сплошном лесу».
• «Глухарь по-местному — тетеря. В окрестностях Павдинского завода местами встречается в большом количестве. В “глухое время”, насколько нам удалось заметить, глухарки, в поисках укромных мест, рассеиваются по тайге, предпочитая в это время хвойные леса, и лишь к осени появляются в березняках на ягодниках».
• «Пара дербников, по-видимому, гнездовала в хвойном лесу у Лялинского озера. Приходилось наблюдать, как дербник преследовал свиристелей».

В Павде Хлебников часами сидит в глухой тайге, караулит гнезда, считает количество маховых перьев и фиксирует мельчайшие изменения в поведении пернатых. Записывая голоса птиц для отчетов, Хлебников понимает, что природа говорит на универсальном языке. Он слышит в окружающих звуках остатки некого праязыка Вселенной, который люди разучились распознавать.

В научной работе «Лингвопоэтическое воплощение мифологемы птицы в текстах Велимира Хлебникова» говорится: «Образ птицы… Оказывается не только тематическим или символическим элементом, но и особой языковой структурой, отражающей внутренние законы “звукописи” и неологического творчества поэта. Для Хлебникова птица — не просто метафора полета, свободы или одухотворения, а воплощение самой природы языка. Поэт стремился уловить в слове то, что он называл “всемирной речью”, универсальным звуковым кодом, связывающим человека с космосом».

Со временем Хлебников-младший осознает свою задачу так: если отец спасает птиц физически, то он, поэт, обязан воссоздать заново их ускользающий язык в пространстве русской культуры. Именно эта попытка перевести «всемирную речь» природы на человеческий лад ложится в основу его зауми.

Для Хлебникова заумный язык — это не хаос, а инструмент.

Литературовед Рудольф Дуганов в посвященной Хлебникову книге «Природа творчества» пишет: «Если бы его удовлетворяло только изучение, он стал бы языковедом или историком, физиком или математиком. Он же хотел не только постигать язык, но и творить новый».

Однако желание посвятить себя литературе, отказавшись от академического пути, спровоцировало глубокий семейный раскол. Для Владимира Алексеевича, который видел в старшем сыне прямого продолжателя своей научной династии, этот выбор стал личной катастрофой. В воспоминаниях Веры Хлебниковой, цитируемых в литературоведческих исследованиях, зафиксирован этот разрыв: «Отец, который не отказывал ему ни в чем, чтобы дать всестороннее образование, был, конечно, против его слишком сильных литературных увлечений, отвлекающих его от университетских занятий… Мечта отца была, чтобы он выдвинулся как математик или естественник».

Владимир Хлебников не понимал и не принимал футуристических экспериментов Виктора, который после поездки на Урал перевелся в Санкт-Петербургский университет на третий курс естественного отделения физико-математического факультета. С 1908–1909 годов он уже стал пользоваться именем Велимир, под которым и публиковал свои первые литературные опыты.

С точки зрения Хлебникова-старшего, его сын, обладавший блестящими аналитическими способностями, сознательно ломал свою жизнь, меняя строгую науку на сомнительную столичную богему. Конфликт усугублялся финансовой зависимостью: поэт годами жил на скромные деньги, которые высылал ему отец, при этом непрерывно получая от него письма с упреками и требованиями продолжить учебу.

В 1911 году Велимира окончательно отчисляют из Санкт-Петербургского университета за неуплату — богемный период остается в прошлом, уступая место нищете и бродяжничеству. Однако даже окончательно уйдя из науки, Велимир не порвал с отцовским наследием. Оставшись в душе верным Хлебникову-натуралисту, он перенес строгий исследовательский метод из биологии в творчество. Поэт начал препарировать слова и буквы с тем же хладнокровным педантизмом, с каким Владимир Алексеевич препарировал птиц. Они же стали главными героями многих произведений Велимира.

Мимолетное и вечное

Бывший директор Дома-музея Хлебникова в Астрахани, филолог Александр Мамаев насчитал в произведениях Хлебникова более ста видов птиц: «Аист, беркут, витютень, выпь, горлинка, дрофа, дубровник, жаворонок, журавль, зинзивер, иволга, коростель, кречет, лебедь, малиновка, орел, пеночка, свиристель, славка, тетерев, утка, филин, хохотунья, цапля, чайка, щегол, ястреб… Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что ни один поэт ни запечатлел “птичью Русь” в таком многообразии».

Одно из первых известных стихотворений Хлебникова, которое было написано им в возрасте 11 лет, так и называется — «Птичка в клетке»:

О чем поешь ты, птичка, в клетке?
О том ли, как попалась в сетку?
Как гнездышко ты вила?
Как тебя с подружкой клетка разлучила?
Или о счастии твоем
В милом гнездышке своем?
Или как мушек ты ловила
И их деткам носила?

Эти наивные стихи позже и трансформировались в особый творческий метод Хлебникова, построенный на убеждении, что человеческий язык в его современном состоянии оторвался от своих природных истоков. Воспринимая орнитофауну как носителя изначальной, неискаженной смысловой системы, Велимир попытался ее зафиксировать с помощью множества поэтических экспериментов. Одним из самых известных произведений раннего периода его творчества считается миниатюра «Кузнечик» (1908–1909):

Крылышкуя золотописьмом
Тончайших жил,
Кузнечик в кузов пуза уложил
Прибрежных много трав и вер.
«Пинь, пинь, пинь!» — тарарахнул зинзивер.
О, лебедиво! О, озари!

Излюбленное автором словотворчество в этом стихотворении сочетается с диалектизмами («вер» — камыш, «зинзивер» — синица), которые для непосвященного читателя выглядят как заумь. Заумные же неологизмы («крылышкуя», «лебедиво»), наоборот, можно принять за диалектизмы. По выражению литературоведа Романа Якобсона, такие слова «сами подыскивают себе значение».

Как отмечает филолог Михаил Стояновский, в «Кузнечике» Хлебников показывает природу как живую книгу, которую поэт должен прочитать и перевести на человеческий язык. Текст устроен как кинокамера: сначала мы видим крошечное насекомое на лугу, затем горизонт расширяется до окружающих зарослей, а с криком птицы-зинзивера панорама взлетает в небо. В финале появляется человек, который через эти звуки природы полностью преображается и заново соединяется с окружающим миром.

В стихотворении «Мудрость в силке» (1914) Хлебников, вспоминая свой уральский опыт, представляет публике утреннюю перекличку птиц:

Славка: беботау-вевять!
Вырок: тьерти-едигреди!
Овсянка: кри-ти-ти-ти, тии!
Дубровник: выер-вэр-виру, сьек, сьек, сьек!
Дятел: тпрань, тпрань, тпрань, а-ань!

Однако дальше поэт уходит от простой транскрибации голосов пернатых. В сверхповести «Зангези» (1922), которая объединяет все сделанное Хлебниковым в разные этапы творчества — и «птичий язык», и заумь, и «звездный язык» («язык богов»), — пение птиц выступает фундаментом новой вселенской азбуки. Дикая птица заставляет человека отказаться от мертвой логики ради живого звука. Человек перестает быть хозяином речи. Он становится лишь проводником, внутри которого просыпается «спящий бог речи» — изначальное слово космоса.

Говоря о роли птиц в творчестве поэта, литературовед Рудольф Дуганов резюмирует: «Во всех хлебниковских изображениях птиц мы угадываем наблюдательный взгляд натуралиста и, что важнее, органическое понимание всей этой мелкой, порхающей, щебечущей, мимолетной и вечной жизнедеятельности. Тут начало и исток его самостоятельности — и как исследователя природы, и как поэта».

Даже памятник русскому языку, который предлагал поставить Хлебников, по его мнению, мог быть выполнен «в виде мирно сидящих орла и соловия, и лебедя на престоле из мраморных изваяний книг Пушкина, Льва Толстого».

Параллельно с фонетическими упражнениями Велимир исследовал тему давления урбанистической среды на природу, используя опять-таки образ птицы. В поэме «Журавль» технические объекты, элементы городской инфраструктуры и фабричные трубы оживают и объединяются, формируя агрессивное механическое существо, поработившее человека:

Журавль, к людским пристрастись обедням,
Младенцем закусывал последним.
Учителя и пророки
Учили молиться, о необоримом говоря роке.
И крыльями протяжно хлопал,
И порой людишек скучно лопал.
Он хохот-клик вложил
В победное «давлю».
И, напрягая дуги жил,
Люди молились журавлю.

В очерке-утопии с характерным названием «Лебедия будущего» (1918) Хлебников не ограничивается техническими пророчествами — он рисует мир, где человек и природа существуют в равноправном союзе. Центральным храмом в этом мире становится «священное место… Где в отгороженном месте получали право жить, умирать и расти растения, птицы и черепахи», а главным правилом, что «ни одно животное не должно исчезнуть». Этот идеальный мир создан «крылатым творцом» и пронизан идеей «общины не только людей, но и вообще живых существ земного шара».

Мир природы, в которой прошло детство Хлебникова, остался с ним навсегда, превратившись в один из главных источников его уникального художественного мышления. Как писал советский литератор Илья Березарк: «Он говорил, что природа открывается перед ним всегда в новом облике, и он любил ее».