Природных бедствий не существует? Как катаклизмы связаны с неравенством, языком и культурой — объясняют социальные ученые

Человек всегда пытался понять природу стихийных бедствий. В разные эпохи их объясняли проявлением божественного гнева, подземными ветрами, дисбалансом стихий, позднее — климатическими и геофизическими процессами. Некоторые интерпретации даже проникли в этимологию слов: например, английское disaster отсылает к убеждению, что катаклизмы происходят из-за неблагоприятного расположения звезд (dis-astro — лат. «несчастливая звезда»).

По мере развития науки люди стали лучше понимать причины ураганов, наводнений и землетрясений. Однако роль социальных процессов в течении и исходе бедствий долгое время оставалась неочевидной. Зачем изучать людей там, где проблема, казалось бы, заключается в природе?

Первые догадки о «социальности» бедствий зазвучали после Великого Лиссабонского землетрясения 1755 года. Философ Жан-Жак Руссо в письме Вольтеру высказал предположение, что именно плотность населения города определила высокое число жертв — порядка 90 тысяч человек.

Систематически социальные ученые начали анализировать стихийные бедствия только в 1970-х годах. Тогда сформировалась парадигма, рассматривающая бедствия не как внешнюю природную силу, а как сочетание геофизического фактора с социальным — то есть с уязвимостью, которая определяет, насколько сильно природное явление воздействует на разные группы людей. Ведь назовем ли мы бедствием цунами, обрушившееся на необитаемый остров? Или разлив реки в деревне, где быт жителей и архитектура адаптированы к таким ситуациям: дома стоят на сваях, а очередной паводок проходит почти незамеченным?

Современные социологи, антропологи, социальные географы и политические экологи настаивают: природное явление не предствляет собой бедствие, даже если оно аномально или экстремально. Событие становится бедствием только тогда, когда оно накладывается на социальный ландшафт, в котором его течение и исход определяются социальным положением затронутых людей, дискурсом и культурными традициями.

В этом тексте социальные ученые рассказывают «Кедру», как социальные науки расширяют наше понимание природных бедствий и помогают оценивать их влияние на людей.

Перед лицом бедствия не все равны

Принято думать, что наводнения, землетрясения и лесные пожары не щадят никого, что силы природы слепы к богатству и социальному статусу и не делают различий между людьми, к которым они приходят на порог. На руку такому представлению работает поток репортажей: кадры разрушенных наводнением трущоб в бедных районах Мумбаи сменяют новости об уничтоженных лесными пожарами особняках голливудских знаменитостей.

Ное такое представление о равенстве перед лицом стихии ошибочно. На деле наименее привилегированные люди чаще становятся жертвами бедствий, а их возможности быстро и благополучно оправиться после катастрофы заметно ниже.

В масштабах планеты люди крайне неравномерно распределены между безопасными территориями и территориями, подверженными влиянию катаклизмов. Статистические данные показывают, что из года в год непропорционально высокая доля жертв бедствий приходится на страны глобального Юга: более 90% всех смертей с 1970 по 2021 год произошли именно там. Кроме того, доля ущерба относительно ВВП в этих странах в разы выше.

Объясняя эту закономерность, классики политической экологии с 1980-х годов указывают на мировые экономические отношения и процессы:

«Разделение труда между богатыми и бедными странами, а также действие рыночных сил в слаборазвитых капиталистических экономиках третьего мира привели к тому, что самые бедные были вынуждены селиться в наиболее опасных местах».

Конечно, обеспеченные люди порой тоже выбирают красивые, но опасные локации для жизни, например обрывы на берегу океана или леса на засушливых и подверженных пожарам территориях. Но они идут на это осознанно, понимая, что обладают ресурсами и политической видимостью, способными минимизировать ущерб и быстро восстановиться в случае чрезвычайных ситуаций.

Неравномерность распределения рисков хорошо заметна и на уровне отдельных регионов и городов — как в странах глобального Юга, так и в странах глобального Севера. Показательный пример — наводнение 2006 года в трансграничной агломерации Эль‑Пасо — Хуарес на границе США и Мексики. Когда вода сошла и исследователи сопоставили карту ущерба с социально‑экономическим профилем районов, оказалось, что по обе стороны границы меньше всего пострадали и быстрее всего вернулись к нормальной жизни более привилегированные жители.

Это произошло из-за того, что и в Мексике, и в США в пойме реки, то есть в зоне потенциального затопления, чаще селились бедные семьи и мигранты — прежде всего из‑за низкой стоимости земли. Государственная помощь и инфраструктурные решения усилили уже существовавшее неравенство, заданное такой моделью расселения. Например, дренажные и ливневые системы в бедных кварталах годами почти не обслуживались — и это резко увеличило ущерб именно там.

Однако уязвимость перед лицом катастрофы определяется не только экономическим положением. Социальные неравенства другого порядка — гендерные, этнические, возрастные и прочие — также играют роль. Это связано с тем, что проживание бедствия и шансы на благополучное восстановление определенной социальной группы зависят от степени ее политического признания. Меньшинства часто оказываются «невидимыми» при распределении помощи и городском планировании и нередко приносятся в жертву.

Так произошло в 2004 году на одном из прибрежных участков Таиланда после самого смертоносного в истории наблюдений цунами в Индийском океане. До катастрофы на побережье соседствовали развивающийся туристический бизнес и моклены — коренное племя, известное как «люди моря». После цунами, разрушившего поселение мокленов и «расчистившего» прибрежную зону, местные власти попытались переселить оставшихся без крова мокленов вглубь материка и продать их племенные, формально не зарегистрированные земли под строительство новых отелей.

Благодаря поддержке правозащитных организаций моклены смогли оспорить переселение. Однако треть их территории все же была отдана под застройку туристическими объектами, а доступ к берегу оказался существенно ограничен. Тем самым тайские власти, приоритизируя развитие турбизнеса, поставили под угрозу саму основу существования племени — его неразрывную связь с морем.

История, произошедшая с мокленами, иллюстрирует, как сильные группы порой стремятся использовать ситуацию бедствия в собственных интересах: продвинуть выгодные им проекты или создать бизнес, паразитирующий на уязвимости пострадавших. Публицистка и активистка Наоми Кляйн называет этот феномен «капитализмом катастроф», указывая на то, как кризисы становятся окном возможностей для проведения преобразований, прежде всего ориентированных на извлечение прибыли.

На фоне бедствий существующие в обществе неравенства не только не стираются, но и отчетливее дают о себе знать. Уязвимость наименее защищенных сообществ усиливается, в то время как представители привилегированных групп мобилизуют имеющиеся ресурсы, получают поддержку и быстро возвращаются к обычной жизни.

Язык и восприятие бедствий

Читая новости о «смертоносных пожарах», «сильнейших землетрясениях» и «разрушительных торнадо», мы редко задаемся вопросом, почему одни события называют бедствиями, а другие — нет. Складывается впечатление, что бедствие — это особая категория природных явлений, которую легко отличить от остальных по числу жертв, масштабу разрушений и пугающей зрелищности происходящего. Однако это не так.

С точки зрения исследователей дискурса, которые изучают использование языка как социальную практику, «природное бедствие» — это социальный конструкт, то есть интерпретация феномена обществом. Поскольку разные группы — эксперты, чиновники, медиа и пострадавшие — могут трактовать феномен по-разному, решение назвать или не называть произошедшее бедствием — не только вопрос силы природного явления, но и результат борьбы этих групп и их интересов.

Например, периоды сильной жары редко признают бедствием на официальном уровне, хотя они затрагивают миллионы людей по всему миру и часто приводят к смертям.

Как следствие, пострадавшие остаются без централизованной помощи и системной поддержки.

Когда мы все же слышим о «природном бедствии», то интуитивно возлагаем ответственность за произошедшее на некие природные силы: циклоны, температурные режимы или движения тектонических плит. Такую интерпретацию активно продвигают и власти, стремясь деполитизировать ситуацию и избежать неудобных вопросов о виновных. Однако на деле высказывания чиновников о внезапном «буйстве стихии» часто оказываются попыткой скрыть инфраструктурные провалы.

Статистика МЧС демонстрирует, что многие города России подтапливает из года в год. С 2013 по 2020 год Благовещенск и Великий Устюг затапливало более 7 раз, а Уссурийск — 12. В контексте таких регулярных бедствий властная риторика о природной непредсказуемости не выдерживает критики, становясь очевидным оправданием административной халатности.

Причины бедствий регулярно становятся предметом общественных споров, исход которых зависит не только от научных фактов, но и от того, чьи голоса окажутся громче и победят в публичном поле. К чему приводит такая битва интерпретаций, иллюстрирует история крупнейшего в мире грязевого вулкана.

Рано утром 29 мая 2006 года в индонезийском округе Сидоарджо из-под земли начал бить поток горячей грязи, которая быстро разливалась по окрестностям, затапливая все на своем пути. Этот поток остается активным до сих пор и уже привел к вынужденному переселению более 30 тысяч человек.

Две версии причин извержения — землетрясение, произошедшее на расстоянии 200 км, и бурение газовой скважины в 150 метрах от вулкана — предполагали, что ответственность за выплату компенсаций жителям ляжет либо на властей, либо на газодобывающую компанию «Лапиндо Брантас». Однако затянувшийся на публичном, юридическом и научном уровнях спор о причинах бедствия позволил обеим сторонам годами избегать ответственности и выплат. Так борьба за «истинную» версию событий стала частью катастрофы, усилив уязвимость пострадавших.

На фоне ангажированных политиков и бизнесменов СМИ могут показаться нейтральными посредниками в освещении событий. Однако язык новостных сюжетов играет решающую роль в том, как мы воспримем бедствие и какими увидим пострадавших: безликими числами погибших, отважными героями или беспомощными жертвами, ожидающими спасения.

Хороший пример — освещение в медиа последствий урагана «Катрина», самого разрушительного в истории США.

Сильнее всего от «Катрины» пострадал Новый Орлеан, расположенный в низине на берегах Миссисипи. 29 августа 2005 года ураган обрушил дамбы, вода затопила 80% городской территории. Репортажи с места событий стали важным источником информации для всех, кто следил за бедствием на расстоянии, в том числе и для федеральных властей.

Как отмечают исследователи, «первые сообщения СМИ о разрушительных последствиях “Катрины” быстро сменились репортажами, в которых пострадавших изображали мародерами и жестокими преступниками», что повлияло на дальнейшие действия горожан и чиновников.

Из-за страха перед мародерством новоорлеанцы боялись покидать дома, чем ставили свою жизнь под угрозу. Вместо помощи пострадавшим городская администрация сосредоточилась на борьбе с преступностью, а федеральные власти приняли решение о милитаризации спасательной операции: в город направили 72 тысячи солдат, которые начали принудительную эвакуацию.

Позднее выяснилось, что сообщения о мародерстве в городе были сильно преувеличены, а анализ медиарепрезентаций обнажил расовые предрассудки: «мародерами» СМИ называли преимущественно темнокожих новоорлеанцев, в то время как белых жителей описывали как находящих еду и пытающихся выжить. Однако в кризисный момент именно новостные репортажи определили стратегии экстренного реагирования.

Способность задавать интерпретацию бедствия — это власть над социальной реальностью. Это возможность выбирать, какие события, люди и территории важны, а какие — нет, решать за других, как необходимо действовать, и посредством языка формировать то, как общество видит мир.

Культура бедствий

Ранним утром 26 декабря 2004 года в Индийском океане произошло самое смертоносное в современной истории землетрясение. Вызванные им 30-метровые цунами унесли более 200 тысяч жизней в странах Юго-Восточной Азии и Африки. В самом эпицентре землетрясения находился индонезийский остров Симeлуэ с населением в 78 тысяч человек. Волны дошли до острова уже через несколько минут после первого толчка и должны были привести к многочисленным жертвам, однако большинство жителей острова не пострадало — погибли лишь семь человек. Как людям, находящимся в эпицентре одного из самых разрушительных бедствий в истории, удалось спастись?

Ответ на этот вопрос лежит не в сложных гидротехнических защитных сооружениях и не в научно обоснованных мерах предупреждения об опасности, а в культуре и традициях местных жителей. Утром 26 декабря, как только от берега начала стремительно отходить вода (а это главный признак приближающегося цунами), жители прибрежных деревень с криками «Смонг!» побежали в центр острова — на возвышенность.

«Смонг» в переводе означает «цунами». Однако это не просто слово, а целый пласт культуры, прочно встроенный в жизнь островитян и передаваемый ими через детские сказки, колыбельные и притчи.

На протяжении почти века — после предыдущего крупного цунами 1907 года, когда погибло около 70% населения острова, — коренные жители усердно передавали историю о «Смонге» следующим поколениям. Вместе с этой историей передавалось и знание о том, как действовать, когда вода отступит от берегов.

Этот элемент культуры бедствий на Симелуэ помог людям быстро среагировать на опасность, а также показал исследователям и лицам, принимающим решения, значимость локальной культуры для снижения рисков.

Понятие культуры бедствий связано с классическим исследованием британского историка Грега Банкоффа, посвященным многовековой адаптации жителей Филиппин к регулярным землетрясениям, извержениям вулканов и цунами. В книге «Культуры бедствия: общество и природные опасности на Филиппинах» он утверждает, что некоторые сообщества настолько часто сталкиваются с бедствиями, что эта угроза интегрируется в ткань повседневной жизни, фольклор и даже архитектуру.

Характерный пример — филиппинская хижина бахай-кубо, построенная из мангровой пальмы нипа. Детали этого традиционного жилища отражают локальную архитектурную адаптацию к землетрясениям — легкие материалы, из которых сделана хижина, в разы лучше абсорбируют сейсмический шок, чем тяжелые цемент и бетон.

К сожалению, такие формы культуры — будь то сказки о «Смонге» или традиционная архитектура — часто считаются «отсталыми» и не отвечающими ценностям прогресса, характерным для западных обществ.

Подобное невнимание испанской колониальной власти к особенностям местной архитектуры привело к трагедии во время землетрясения в Маниле 30 ноября 1645 года. Манила была построена испанцами в XVII веке в том же стиле, что и типичный испанский город того времени: с преобладанием массивных каменных построек, без учета локальной архитектурной истории и сейсмических особенностей. В результате землетрясения практически весь город был разрушен, а жители погребены под руинами тяжелых зданий и дворцов. В дальнейшем испанские колониальные власти адаптировали городскую архитектуру: облегчили тяжелые конструкции, снизили этажность зданий, стали чаще использовать бамбук и другие, более гибкие материалы. Впоследствии такая сейсмически адаптированная архитектура получила название «барокко землетрясений».

В исследованиях культур бедствий особое внимание уделяется именно локальной культуре и практическому знанию отдельных сообществ — в противовес универсалистскому научному или управленческому подходу. Наглядной иллюстрацией столкновения этих двух логик служит спасательная операция во время крупного наводнения в бразильском штате Сан-Паулу в 2010 году. В январе того года вода в реке Парайтинга поднялась на 12 метров выше привычного уровня и затопила город Сан-Луис-ду-Парайтинга. 

Первую помощь пострадавшим оказали местные рафтеры, которые регулярно сплавлялись по реке и хорошо знали особенности дна и течения. Прибывшие через некоторое время спасатели отказались от их помощи, посчитав рафтеров неквалифицированными для спасательных работ.

Это решение дорого обошлось спасательной операции. Первые попытки начать работу обернулись катастрофой: лодки постоянно переворачивались, и рафтерам пришлось сначала вытаскивать самих спасателей из реки, а затем участвовать в координации всей операции, оказывать консультации и делиться оборудованием. Теоретические знания «специалистов» оказались бессмысленными, а опыт «неквалифицированных любителей» помог спасти жизни. В Сан-Луис-ду-Парайтинга их до сих пор называют Anjos do Rafting — «рафтинг-ангелами».

Приведенные примеры показывают, что игнорировать традиционные, локальные, практические формы знания о бедствиях только потому, что они передаются через сказки и легенды, выглядят необычно или «непрофессионально», — это ошибка. Локальная культура и традиции могут казаться непривычными для научно-технической оптики обществ модерна, однако за ними скрывается глубокое понимание того, как действовать и как спастись в ситуации бедствия.

P. S.

Сегодня внимание к различным формам неравенства, языку и культуре бедствий уделяют не только исследователи. Постепенно результаты научных работ проникают в практику международных организаций, разрабатывающих стратегии адаптации, таких как Сендайская программа ООН. Это становится особенно важным на фоне изменения климата, усиливающего частоту опасных природных явлений.

Для успешной работы с рисками и последствиями бедствий необходимо не только анализировать движение тектонических плит, речные течения или вулканические процессы, но и быть внимательными к тому, как сообщества по всему миру переживают бедствия, хранят память о них в культуре и адаптируют к ним свою повседневную жизнь.