НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ «КЕДР.МЕДИА» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА «КЕДР.МЕДИА». 18+
Всю весну события в Новосибирской области будоражили страну. Под предлогом инфекций — то ли пастереллеза, то ли бешенства, то ли ящура — у сельских жителей изымали скот и отправляли его на убой. Фермерам часто не предъявляли документов, подтверждающих, что их животные больны. Многие заявляли, что ветеринары вовсе не брали анализов.
Реакция людей была болезненной: они перекрывали дороги, вставали в пикеты, пытались ловить чиновников в их кабинетах. Житель села Чернокурья Петр Полежаев даже облил себя бензином и грозился поджечь.
Судя по тому, как региональный министр сельского хозяйства Андрей Шинделов убегал от фермера Светланы Паниной, власти к подобному готовы не были. Неготовность эта легко объяснима: сидя в высоких кабинетах, трудно понять, что для сельского жителя значит корова. Она не просто животное и кормилица, от которой зависит завтрашний день и далекое будущее. Часто она — член семьи. Когда моя бабушка доила корову, она рассказывала ей о своем дне и всех неудачах. «Корова помогает лучше психологов», — говорила она.
Чиновники до сих пор не объяснились с селянами — видимо, надеясь, что все уляжется само собой. Но не улеглось. Спустя почти полгода ситуация продолжает развиваться. Селяне больше не просят от властей идти им навстречу. Они требуют. 25 фермеров и владельцев подсобных хозяйств подали коллективный иск против губернатора Андрея Травникова и областного правительства. Они хотят признать распоряжения об изъятии и забое скота незаконными, получить объяснения, чем именно болели животные и на каких доказательствах основаны выводы властей, и добиться компенсации морального вреда.
Представляет интересы селян юрист Роман Малоземов, который весной вставал в пикеты у Законодательного собрания и правительства области с плакатом: «Имя эпидемии — беспредел». В апреле и мае он нашел 20 человек, согласившихся стать истцами, и теперь объезжает села и предлагает пострадавшим присоединиться к тяжбе: чем больше заявителей, тем очевиднее масштаб произошедшего и для суда, и для общества.
Корреспондент «Кедра» провела в таких поездках с Романом четыре дня и увидела, как люди тяжело переживают убийства животных и собственное бесправие. И как одни охотно соглашаются, а другие с опаской отказываются судиться с властями.
Долгая дорога к иску
Легкая рубашка, брюки, стильные очки, объемная копна кудрей. Роману Малоземову 22 года, и это дело для него — одно из первых после окончания вуза. Молодость — мощный двигатель. Малоземов придумал коллективный иск не чтобы заработать (денег с истцов он не берет), а чтобы установить справедливость. Он верит в нее — и вся его пока небольшая биография свидетельствует об этом. Политическим активизмом он занялся еще в Иркутске, где учился в юридическом колледже. Поступив в университет в Новосибирске, участвовал в кампании против отмены прямых выборов мэра, организовывал наблюдателей.
В руке у него аккуратная папка с кипой документов, которые, как надеется Роман, подпишут новые истцы.
Водитель Кирилл — приятель Романа, мужчина лет тридцати. Тоже идейный: мало того что собирается сутки возить нас бесплатно, так еще и наотрез отказывается брать деньги за бензин. Говорит, это его способ не оставаться в стороне.
Мы едем в село Новопичугово, что в 67 км от Новосибирска. Несмотря на удаленность, глушью оно не считается, потому что стоит на федеральной трассе. Да и живет здесь официально больше тысячи человек.
В дороге замечаю, что Роман то и дело фотографирует машины, которые не обгоняют, а плетутся за нами.
— 3 апреля, в первый день поездок по селам, мы отправились на правый берег Оби и посетили шесть или семь населенных пунктов. На обратном пути, когда уже стемнело, водитель остановился на гравийной дороге, чтобы сходить в туалет. Вернувшись, он сказал, что позади нас стоят две машины. По его словам, они остановились и погасили фары. Как только мы тронулись, они продолжили движение за нами, — говорит Малоземов. — Был случай, когда мы ехали в деревню Козиху через кольцевую развязку. Чтобы проверить свои предположения, мы несколько раз проехали по кольцу, не съезжая. Машина, которую мы считали следящей за нами, повторяла все наши маневры и так же продолжала движение по кругу. После нескольких кругов водитель, по всей видимости, понял, что к чему, и на одной из развилок свернул налево. Мы же съехали направо и продолжили путь в Козиху.
Роман часто замечает подозрительные автомобили, следующие за ними. Но были за время его кампании и те, кто искал с ним встречи открыто.
— В апреле мы с друзьями впервые приехали в Новопичугово. Официально карантин уже сняли, но на въезде все еще стояла полицейская машина. Полицейский тормозит нас: «Проезд запрещен». Мы достаем камеру, начинаем снимать: «Как запрещен? Покажите распоряжение, иначе проезжаем». Он теряется, зависает и вдруг говорит: «Ваше право». А эта фраза у них заготовленная — на случай, если человек говорит «Я буду жаловаться» или «Я пойду в суд». И он ее выпалил просто случайно — от растерянности. Но раз «наше право», то мы и поехали. Его коллега такими выпученными глазами смотрела, я даже слышал, как она на него матерится.
В самом селе активистов уже поджидал глава Сергей Игашев. Роман рассказывает, что чиновник буквально ехал за ними по улицам, и стало ясно, что с ним нужно поговорить. Пока друзья Романа продолжали ездить по селу, предлагая людям подать в суд на власти, сам Малоземов пошел беседовать с главой.
— Игашев начал мне объяснять, что люди в Новопичугово всем довольны, никаких жалоб нет. Подозвал идущего по улице местного: «Объясни этому кучерявому, что у нас тут все хорошо». А того как понесло: вот, приехали, всю скотину отобрали… Игашев в шоке — начинает вызванивать полицию. Через какое-то время приезжает маленькая «Лада», набитая сотрудниками. И дальше случается смешное. Нас пятеро и полицейских человек пять. Они говорят: «Вы сейчас сядете с нами». Но куда садиться-то? На крышу? Они тоже вдруг понимают, что некуда. В итоге мялись-мялись: «Давайте так: либо вы уезжаете, либо мы вас задерживаем». Мы подумали: «А чего? Тут мы уже контакты собрали — едем дальше».
Противодействие местных глав и полиции, перекрытие дорог к селам — все это стало обычным фоном для подготовки коллективного иска.
Но были и нестандартные ситуации. В село Чернокурья сотрудники ДПС активистов не пропустили — пришлось пробираться окружными путями.
— Нашли тропинку, которая, как нам показалось, должна была вести к деревне. Идем пешком, сначала вроде и снег неглубокий, а чем дальше — тем глубже. Ну ничего, пробираемся. Выходим на поле — кажется, будто до домов уже рукой подать. И тут раз — болото. Думаем: «Ну возвращаться не вариант. Такой путь проделали». Идем по болоту, по колено в воде… Один из наших прошел быстрее, говорит: «Дождусь вас в селе». Кое-как вышли. Заходим в село Чернокурья. В третьем доме встречает женщина, предлагает зайти и погреться у печки. Там сидит муж, дети, мы все здороваемся — и знаете, будто так и должны были к ним зайти, — вспоминает Роман. — Хозяйка уже блины нам жарит, принесла какие-то треники, всех переодели, согрели.
Но блины блинами, а ушедший вперед по болоту активист потерялся. В его поисках группа наткнулась на полицейский уазик. Малоземов говорит, что сначала правоохранители общались на повышенных тонах, но, когда он начал оперировать статьями закона, стали скромнее.
— Внезапно спрашивают у нас: «Вам забрать никого не надо?» Открывают багажник, а он у них там сидит…
Под эти воспоминания мы и въезжаем в Новопичугово.
«Когда приходит полицейский и забирает твое — это беззаконие»
Типовые деревянные двухквартирники с раскиданными тут и там копнами сена периодически сменяются зажиточными домами с высокими заборами. Новопичугово — село контрастное: вот покосившаяся от времени избушка, а вот добротный дом культуры со сценой и неизменными атрибутами времени — буквами Z и V.
Светлана Гавриленко — пожилая улыбчивая блондинка в синем сарафане в цветах — приветливо встречает нас возле ограды и предлагает пройти на террасу. Она одна из участниц коллективного иска. Еще в начале года держала восемь взрослых коров и столько же первотелок. Впрочем, отелиться те не успели. Вся семья и жила с этих коров: молоко, масло, сметана… Теперь же Светлана молоко не пьет: «Не могу магазинское, какое-то оно другое».
— Я всю жизнь коров держу, — рассказывает женщина. — Мне уже 50 лет. Я, как замуж вышла, так с первого года и держу. Для меня коровки — это члены семьи, это… — она машет рукой. — Нам о том, что будут коров убивать, объявили на собрании. Я в клубе упала. Меня кое-как откачали. Потом еще глава наш везде говорил, что я притворялась.
Прошу Светлану показать коровник, но она отказывается — говорит, душа болит заходить туда.
— Нам просто заплатили за смертную казнь наших коров. Дали 170 тысяч за живой вес. Что мне эти 170 тысяч? — она отходит в сторону и начинает плакать.
— Нас просто ограбили, нагло ограбили. Если брать сейчас такую корову, как у меня была, она не меньше 500 тысяч стоит.
Потихоньку подходят местные жители — тоже участники коллективного иска. Роман предупредил их о нашем приезде.
— Мы даже в страшном сне такого не могли представить, — говорит одна из селянок другой по дороге к террасе. — Из-за чего это случилось, кто на этом руку нагрел?
Всего собирается семь человек. Люди рассаживаются полукругом на стульях и лавке. На какое-то мгновение воздух словно густеет от тишины. А потом все наперебой, едва сдерживая гнев и сжимая кулаки, начинают говорить.
Накануне забоя скота народ еще пытался сопротивляться. Люди устроили сход — в основном, что характерно, вышли женщины. Приехавшие полицейские поначалу вроде как стушевались начинать задержания, а потом выбрали компромиссную тактику — хватать только мужчин.
— Вот стоит женщина на куче снега, к ней подходит полицейский дергает за руку, — вспоминают люди. — Бежит муж ее, кричит: «Что вы делаете?» Ну и все — его забирают. Хотя до этого он просто в стороне стоял, руки в карманах.
Таким образом из села забрали 12 человек. Завели административки об организации митина — обошлось штрафами. Правда, женщины до глубокой ночи искали своих мужей.
— Я сама уже добралась до главного мента, — рассказывает одна из потерпевших. — Говорю: «Вы что врете, что не знаете, где он? Мне как по хозяйству управляться? Отдайте мужа». А он ухмыляется: нечего, мол, было властям сопротивляться.
Селяне как один рассказывают, что их коровы были здоровы, никаких признаков ни ящура, ни пастереллеза они не замечали. Многие хотели сдать анализы животных в частные лаборатории, но государственные ветеринары запретили — времени на это нет.
— Когда они вырезать живность-то пошли, я прихватила кошку и в погреб спрятала: подумала, что они уже за всеми пришли, — говорит одна из женщин.
— Да мы дождемся, что они после выборов [в Госдуму] за нами самими придут, нас резать будут, — бурчит пришедший на встречу мужчина.
Когда резали коров, большинство людей уходили из дома — не могли смотреть. Одна женщина часто вспоминает, как шла по улице и увидела машину с ковшом, в котором лежала голова коровы.
Роман обсуждает с жителями интересную деталь. В июле, через два дня после подачи коллективного иска в суд, по деревням начал ездить замминистра сельского хозяйства региона Денис Гамза. В первой деревне, Козихе, он созвал людей на общую встречу — селяне, по словам очевидцев, пришли, но только чтобы засыпать его матом.
В других селах Гамза уже лично заезжал в каждый дом. Предлагал такие условия: сначала человек покупает скотину, потом ему возвращают половину ее стоимости.
— И никаких документов, что это федеральный или областной проект — так, на словах, — рассказывает местная жительница. — А где гарантия, что нас не пошлют, когда мы наберем кредитов и купим? Спрашивают у него. «Ну вот мое слово», — говорит. Понятно, что его все послали.
В отличие от селян, Роман считает реакцию властей положительной — как минимум обратили внимание на иск, а значит, возможно, придут и с фермерами договариваться.
Анастасия — женщина средних лет с мягкими чертами лица, темными волосами и короткой челкой. Одета практично, как многие в деревне: черные леггинсы, серая свободная футболка с неброским розовым рисунком. Женщина держится неуверенно, то и дело теребит руками ремешок от сумки. Рассказывает — у нее трое детей, корову они завели совсем недавно, чтобы ребята пили и ели натуральные продукты.
Купить сейчас новую корову семья не может. Дело в том, что власти запретили заводить новый скот хозяйствам, где по весне изымали коров, — якобы чтобы не было новых вспышек. Снять запрет обещают к концу лета, но точные сроки неизвестны.
— Здоровую скотину взяли и убили, а у меня за это время дети так к ней привыкли, они так плакали, — на этом моменте она сама едва сдерживается, чтобы не расплакаться. — У меня ребенку четырнадцать, он снимал, как их усыпляли. Как они проверяли, жива не жива — ногой ее пинали. Нашу корову, кормилицу. Сколько месяцев мы уже без молочки сидим? Без сметаны, без творога, без ничего. Магазинное категорически не покупаем. А как нам еще мнение свое высказывать? Вот Роман с иском приехал, я не понимаю в этом, но уцепилась за возможность — как-то надо свои права защищать. По закону чтобы все было, вот. Потому что, когда к тебе в дом приходит полицейский и забирает твое, это беззаконие, я считаю.
«Вы все равно будете наказаны»
Новоключи — благополучное село на 800 человек. Частный сектор соседствует с советскими многоэтажками и административными зданиями. Вовсю идет ремонт школы. Вблизи местного озера обустроена база отдыха.
На часах уже почти 22:00. Искать людей и уговаривать их присоединиться к иску в это время бесполезно. Но в селе есть человек, готовый встречаться и затемно, — Светлана Панина, пожалуй, самая известная из всех пострадавших новосибирских селян. Она сама судится с властями и к коллективному иску решила присоединиться — как-никак потеряла 200 коров.
Новоключи протестовали против забоя громко. Еще до того, как пришли за их скотом, люди видели, что происходит в соседних деревнях. Пытались понять, доберутся до них или нет. Вместе ходили к главе поселения, требуя ответов: будет он что-либо делать?
— Мы его просто загнали в угол своими вопросами, он говорит: «Все-все, всех соберу. 6 марта приедут врачи и все разъяснят», — вспоминает Светлана.
На собрание приехала полиция — такое в селе было впервые. Силовики пытались выгнать из зала журналистов, но люди заявили: «Тронете СМИ — и мы все уйдем. Прессу в итоге оставили. Но именно на этом собрании было объявлено: вырезать скот в Новоключах будут — очаг заболевания выявлен в хозяйстве у Паниной.
— Люди давай требовать: «Покажите анализы». Люди, даже не я. Но нет — документов не дают. И болезни не называют — просто «особо опасное заболевание». «Особо опасное». Никто у моих коров анализов так и не взял, — говорит Светлана.
После собрания люди организовали в селе дежурства, чтобы сторожить скот. Перекрывали дороги и один раз даже развернули ветеринаров, приехавших усыплять животных. 11 марта по селу начали ездить автомобили спецсвязи. Сначала никто не разобрался, что к чему, лишь потом поняли: ставили глушилки. На следующий день Светлане нужно было уехать в Новосибирск. Ее муж тоже находился в областном центре — в больнице. Так и произошел инцидент, который потом широко разошелся по СМИ: скот семьи забили, пока хозяев не было дома.
— Налетело машин штук 30, автобус ОМОНа, — вспоминает соседка Светланы. — Я позвонила в 112, сказала, что кто-то собирается заходить на частную территорию, а хозяев нет дома. Звоню Светлане — связи нет. Еле с полицией связалась, а там говорят: «Все нормально, наши сотрудники на месте и работают». Вижу вроде знакомую морду, какой-то начальник, который был на собрании. Подхожу, говорю ему: «Вы чего опять приехали? Вы что делаете? Хозяев нет дома». А он мне: «У нас приказ». И раз еще — над домом дрон взлетает. И вот это: ОМОН, дрон, коров вывозить начинают — это адское зрелище, знаете ли.
Местные считают, что полиция поступила так, чтобы запугать народ. После такой демонстрации силы в селе уже никто не сопротивлялся — все молча уходили из дома и ждали, когда их скот увезут.
Но и сейчас давление на Панину и ее мужа Сергея Маколкина не прекращается. На мужчину завели уголовное дело: якобы он пытался поджечь полигон для утилизации скота. Его даже объявили в федеральный розыск, хотя Сергей не скрывается и живет в том же доме. Светлана узнала об этом случайно: ей позвонила соседка, увидевшая мужчину на стенде «Их разыскивает полиция».
— Я приехала в этот отдел, говорю: «Кто отвечает за то, что у вас тут на доске висит?» Вызвали мне следователя. Я ему: «Пошли на улицу. Что это такое? Почему он в розыске?» Он: «Как почему? Потому что его не допросили». Так приезжайте и допрашивайте, вы же прекрасно знаете, где мы живем. Но нет, никто к мужу так и не приехал. Как дело движется — не знаем: может, его уже вообще закрыли.
По словам женщины, чиновники областного министерства сельского хозяйства предлагали ей решить вопрос с компенсациями неофициально.
— На одной из встреч, куда мы приехали с инициативной группой из Новоключей, чиновники просто затолкнули меня в кабинет одну и сказали: «Сколько тебе надо денег, чтобы все компенсировать?» Я говорю: мне нужно, чтобы все было по закону — и не для меня одной, а для всех.
Верните мне — мое, людям — то, что принадлежало им. И накажите виновных. Это все было незаконно, поэтому рано или поздно вы все равно будете наказаны. Собралась уходить, а они дверь перекрывают и не пускают меня. Говорю: «Я с вами обсуждать ничего не собираюсь. Вы либо нам всем прямо сейчас платите по рыночной цене, либо я пошла отсюда и буду давать интервью, судиться с вами и писать жалобы всюду, куда смогу». Ну они поняли, что тихонько прикрыть мне рот подачками не получится, и выпустили меня.
Страх
Утром Светлана начинает обзванивать соседей: приехал юрист, хочет помочь. Но люди либо не берут трубку, либо отказываются общаться, ничего не объясняя.
Мы ходим по селу, и Светлана беспрестанно показывает на дома: вот тут вырезали скот, вот тут и тут. Но новых желающих присоединяться к иску нет.
— Да, видимо, стали бояться, — рассуждает женщина. — Думают, что если будут бороться, то власти на них ополчатся. Не понимают, что когда людей много, тогда и можно чего-то добиться.
Мужчина лет сорока в красной кепке с надписью «Россия» — первый, кто соглашается присоединиться к иску. Но просит в СМИ его не называть: когда забивали коров, он ходил по селу и снимал происходящее на телефон — в итоге его задержали и все видео удалили.
— Как они объяснили — «за неповиновение». Хотя я стоял, просто снимал, а менты сзади подошли и руки завернули, — рассказывает мужчина. — Отсидел я трое суток в КПЗ, и еще мне дали 2000 штрафа.
У еще одной присоединившейся истицы забрали всего одну корову, но она тоже переживает, говорит: «Это была старая кормилица семьи». Подробно распространяться, впрочем, особо не хочет:
— Знаете, я вступаю в это дело, чтобы для себя какую-то галочку поставить: я сделала все, что смогла. Но я в это сильно не верю. Мне кажется, что все они заодно: полиция, врачи, прокуратура, да и суды туда же.
«Вы понимаете, что они мне снятся?»
В село Гнедухино мы едем без предварительных договоренностей — наудачу. Но в первом же доме калитку открывают добродушные пенсионеры, оторвавшиеся от дел, чтобы поговорить и узнать про иск. Глава семьи, представляющийся Константином, спокойно рассказывает, что у них было 11 коров:
— А теперь, раз забрали хозяйство, мы вот участок устраиваем, — говорит он.
У его супруги совсем другие эмоции.
— Мы их любили, мы их кормили хорошо, — женщина срывается и начинает плакать. Муж ее обнимает и тихонько гладит по плечу. — Они нам за это очень много молока давали. Эта же взаимно — ты любишь коровку, а она за это тебе молочка много, больше чем у других. Они такие хорошие были, они мне снились. Я даже на собрании, когда к нам какой-то очередной чиновник приезжал, сказала: «Вы понимаете, что они мне снятся?»
Женщина перестает говорить, потому что захлебывается слезами.
Нам быстро организуют в саду «офис»: тащат большой стол, стулья. Пенсионеры звонят соседям — и люди приходят один за другим. Внимательно слушают Романа, подписывают иск. Некоторые люди просят еще несколько копий — отдать соседям, которые сейчас на работе.
— Чем больше присоединится людей, тем больше будет наше давление, — объясняет Малоземов собравшимся. — Потому что коллективный иск — это не столько юридический акт, сколько общественная кампания.
Выиграть дело я обещать не могу, хотя и сделаю все для этого. Но важно, что чиновники будут придумывать меры помощи тем, кто проявляет недовольство. Я это вижу и по тому, что замминистра сельского хозяйства поехал по пострадавшим, и по тому, что уже говорят, что, может, за счет благотворительных фондов купят по 10 голов пострадавшим фермерам.
Люди принимают это с пониманием: успех обещать им действительно никто не может, а вот то, что власть сделает хоть какой-то политический жест, — вполне вероятно.
Четыре человека соглашаются присоединиться к иску.
Уже после того, как мы выехали из села, Роману позвонила одна из местных жительниц — предупредила, что глава села лично звонил нескольким жителям, а к некоторым даже ходил домой: говорил, дескать, по Гнедухино ездят мошенники, представляются юристами.
— Мы всем селом посмеялись над ним. А чего мошенникам у нас забирать-то? У нас уже государство все отобрало.
P. S.
Через несколько дней после нашей поездки Центральный районный суд Новосибирска назначил дату первого заседания по коллективному иску на 21 сентября. Одновременно самого Романа вызвали в военкомат — «для уточнения данных». Он, правда, говорит, что пришедшая бумага повесткой не является и нужна только для устрашения. Никуда ходить не намерен. И бояться тоже. Как и люди, идущие вместе с ним судиться с правительством.
Люди постепенно устают бояться.
