Бычья голгофа Как одна болезнь животных изменила Африку и подготовила почву для первого геноцида XX века

«Я прошел весь этот путь и не встретил ни одного живого вола…»
Из эфиопского стихотворения 1890-х годов

В 2011 году Всемирная организация по охране здоровья животных объявила: риндерпест, более известный как чума крупного рогатого скота, полностью уничтожен. Это стало лишь вторым случаем — после натуральной оспы, — когда человечество полностью искоренило инфекционное заболевание.

Болезнь была стара как мир: ее описывали древние египтяне, от нее вымирали стада в Древнем Риме и средневековой Европе. Однако самый страшный удар вирус нанес по Африке в конце XIX века.

В 1887 году риндерпест попал на континент вместе с зараженным скотом из Индии. За десять лет он прошел от Красного моря до мыса Доброй Надежды, оставляя за собой чудовищный след из трупов зараженных животных. Пострадали и популяции диких видов. Среди людей начался массовый голод. Народы, которые веками жили скотоводством, в одночасье лишились всего: пропитания, средств заработка, транспорта и возможности сопротивляться европейским колонизаторам, приступившим к финальному разделу Африки.

«Кедр» рассказывает историю эпизоотии, которая перекраивала карты, рушила общества и расчищала дорогу завоевателям.

Родственник кори

Чуму крупного рогатого скота вызывал вирус из рода Morbillivirus. Он поражал в первую очередь крупный рогатый скот, а также буйволов, антилоп, жирафов, бородавочников и других диких парнокопытных. Овцы и козы тоже могли заразиться, но болели легче и реже, а смертность среди них оставалась низкой. У инфицированных животных за несколько дней поднималась высокая температура, появлялись выделения из носа и глаз, начиналась кровавая диарея. Вирус поражал слизистые оболочки пищеварительного тракта и иммунную систему, делая животных крайне уязвимыми для вторичных инфекций. Большинство погибало от тяжелого обезвоживания, истощения и сопутствующих бактериальных осложнений в течение 6–12 дней. Смертность среди ранее не встречавшихся с вирусом популяций достигала 90–100%.

Однако историческое значение риндерпеста гораздо шире ветеринарии. В XVIII веке для борьбы с ним в Европе впервые применили методы, которые позже легли в основу общественного здравоохранения: карантины, санитарные кордоны, изоляцию больных, уничтожение зараженных животных и дезинфекцию. Это была одна из первых инфекционных болезней, которую человечество научилось контролировать активными мерами.

Риндерпест тесно связан с одной из самых распространенных человеческих инфекций — корью. Согласно основной гипотезе, вирус кори произошел от общего с риндерпестом предка после перехода возбудителя от крупного рогатого скота к человеку. Долгое время считалось, что это произошло в конце первого тысячелетия нашей эры, однако новейшие данные указывают на гораздо ранний период — VI век до нашей эры. Именно тогда в античных цивилизациях начали формироваться города с населением в сотни тысяч человек, что создало условия для устойчивой циркуляции и выживания вируса среди людей.

К XIX веку европейские стада уже имели некоторый иммунитет к риндерпесту благодаря многовековому отбору. Африка же оставалась нетронутой землей. Ни местный скот, ни т дикие копытные никогда не сталкивались с вирусом. Именно это и предопределило масштаб катастрофы, когда риндерпест попал на континент.

Считается, что это случилось в 1887 году. Итальянские войска, вторгшиеся в Африку через Эритрею, привезли с собой зараженный скот из Индии и Адена — быков для перевозки артиллерии и продовольствия. Именно с той партии, как полагает большинство исследователей, и началась африканская пандемия.

Через весь континент

От северного порта Массауа до мыса Доброй Надежды на южной оконечности континента — больше 6 тысяч км. Риндерпест преодолел это расстояние за 10 лет — от стада к стаду, от водопоя к водопою, от одной деревни к другой.

В 1889 году он добрался до Судана и Эфиопии, где совпал с жестокой засухой и нашествием саранчи и гусениц. Эфиопия потеряла, по разным оценкам, до 250 тысяч голов скота. Поля остались невспаханными — пали волы, тянувшие плуги.

Люди были вынуждены есть насекомых, листья, корни, непереваренные зерна из навоза, а потом и падаль. Родители продавали детей в рабство в надежде, что хозяева их прокормят. В городах вспыхнула холера. Эпидемия вошла в историю как Великий эфиопский голод, и риндерпест был ее ключевой причиной.

К концу 1890 года вирус достиг Кении и Уганды. Британский колониальный администратор Фредерик Лугард, проезжая по берегам озера Виктория, насчитал сотни трупов буйволов и бородавочников. Местные жители говорили ему, что никогда прежде не видели, чтобы дикие животные умирали в таком количестве. В Кении риндерпест застал племя масаев в момент, когда их стада были сосредоточены у постоянных водопоев во время сухого сезона. За несколько месяцев масаи потеряли до 90% скота. Очевидец оставил такое описание местных жителей, чьи стада уничтожила болезнь:

«Там были женщины-скелеты с голодным безумием в запавших глазах, дети, похожие больше на лягушек, чем на людей, воины, едва ползавшие на четвереньках, и апатичные, изможденные старейшины. Эти люди ели все что угодно. Мертвые ослы были для них деликатесом, но они не брезговали костями, шкурами и даже рогами забитого скота. Стаи стервятников следовали за ними высоко в небе, ожидая очередных жертв».

К концу 1891 года риндерпест охватил всю Восточную Африку. В 1892 году вирус достиг Северной Родезии (современная Замбия). Там, по свидетельству Фредерика Лугарда, болезнь уничтожала все на своем пути:

«У южного конца озера Мверу, когда я проезжал там в октябре 1892 года, чума была в самом разгаре, мертвые и умирающие животные были повсюду».

Однако дальше на юг риндерпест тогда не продвинулся. Путь ему преградила Замбези — широкая и глубокая река, ставшая естественным барьером. Почти четыре года вирус свирепствовал на ее северном берегу, не в силах проникнуть дальше на юг. Но это затишье оказалось обманчивым.

К югу от Замбези, в Южной Родезии (нынешнем Зимбабве) и Бечуаналенде (Ботсване), за три года сформировалась густая сеть дорог. По ним тяжелые повозки, запряженные волами, перевозили грузы между Капской колонией (ЮАР) и внутренними территориями. Скот постоянно перемещался между пастбищами и водопоями. Местные стада не имели иммунитета, а колониальные власти, даже зная о приближении эпидемии, не смогли подготовить эффективную оборону.

В марте 1896 года вирус пересек Замбези. Перед ним почти не оставалось крупных естественных преград.

На крайнем юге

Колониальные власти пытались остановить болезнь работавшими в Европе методами: карантинами, забоем зараженных животных и строительством ограждений. Два огромных забора вдоль границы с Бечуаналендом должны были помешать зараженному скоту проникнуть из соседних стран.

Но в Африке эти меры не сработали. Фермеры — как колонисты, так и местные жители — резали колючую проволоку, чтобы прогнать скот к воде или на лучшие пастбища. Охранники на кордонах не дезинфицировались после контакта с больными животными и становились переносчиками.

В марте 1896 года в Южной Родезии вспыхнуло восстание матабеле. Причин было несколько: притеснения со стороны торговой Британской Южно-Африканской компании, конфискация земель и, главное, массовый забой скота, который власти проводили под предлогом борьбы с риндерпестом. Восстание удалось подавить лишь через год, но система карантинов рухнула: кордоны пали, и скот матабеле, смешиваясь с другими стадами, разнес болезнь дальше на юг.

К апрелю вирус достиг Капской колонии на крайнем юге Африки. По мере того как росло число павших животных, местные жители, чтобы не закапывать каждую корову отдельно, просто сгоняли умирающий скот в одно место — подальше от деревень. Там животные погибали. Один колониальный чиновник так описал это шествие к общей могиле:

«День за днем, час за часом, траурные процессии медленно брели к этому жуткому месту, где вздувшиеся трупы гнили на земле… Зловоние было таким сильным, что невозможно было приблизиться к этой бычьей голгофе, кроме как при попутном ветре. Когда ветер дул вниз по долине к краалю, у жителей начиналась сильная рвота».

Скотоводы из народа коса называли риндерпест masilingane — «уравнитель»: богатые теряли сотни голов скота, бедные — десятки, но в итоге и те и другие оставались ни с чем.

Для обществ, в которых коровы были не просто едой, но и тягловой силой, валютой, гарантией социального статуса, массовый падеж стад означал полный коллапс.

Голод в Капской колонии оказался страшнее, чем в Эфиопии. Поля остались невспаханными — рабочий скот вымер. Люди сходили с ума и лишали себя жизни. Младенцы умирали от голода — у матерей пропадало молоко. Дети постарше болели цингой и анемией. Воду брали из колодцев, куда стекала жижа с полей, усеянных разлагающимися трупами. Повсеместно свирепствовала дизентерия.

Однако колониальные чиновники и европейские предприниматели скорее даже радовались происходящему. Они были уверены, что голод погонит африканцев на шахты и фермы белых, обеспечив дешевой рабочей силой многочисленные горнодобывающие и сельскохозяйственные компании. В сентябре 1896 года владельцы золотых рудников на Витватерсранде даже понизили зарплату местным рабочим, рассчитывая, что умирающие от голода люди согласятся на любые условия.

Но этот расчет в полной мере не оправдался. Большинство африканцев предпочли остаться в своих селениях, копать землю мотыгами, есть коренья и саранчу. Те, кто все же решался наниматься, выбирали портовые города — Кейптаун, Порт-Элизабет и Ист-Лондон, где платили больше и не навязывали кабальных контрактов. Золотые рудники и алмазные разработки с их казарменным режимом и обманом при расчете люди обходили стороной. Управляющие жаловались в газетах на парадокс: кругом голодные туземцы, а взять рабочих негде.

Тем временем стада, которые в меньшей степени пострадали от эпизоотии, начали восстанавливаться. Бедняки выдавали дочерей замуж за сыновей тех, кому удалось сохранить несколько голов скота. Другие переходили на мелкую живность: коз, овец, свиней и кур — они риндерпестом не болели. Но полностью оправиться от удара все же не удалось. Традиционное скотоводческое хозяйство коренных жителей юга Африки ушло в прошлое. На смену пришло мелкое товарное животноводство — коров держали на мясо и молоко, но не для того, чтобы накапливать богатство и власть. Европейцы, наблюдавшие за этим, довольно потирали руки: «варварские обычаи» рухнули, а вместе с ними — и последняя преграда на пути колонизации.

Лечение не для всех

В 1896 году в Южную Африку прибыл Роберт Кох, уже знаменитый открытием возбудителя туберкулеза и исследованиями холеры. Немецкого микробиолога пригласили правительства Капской колонии и Наталя, чтобы победить риндерпест. Кох предложил метод, который считал временным: вводить здоровым животным желчь зараженных коров. Иммунитет после такой прививки держался всего несколько месяцев, но другого варианта на тот момент не существовало.

Впрочем, и эта вакцина доставалась не всем. В Капской колонии белые фермеры получали сыворотку в первую очередь. Африканцам ее порой вовсе не предлагали. Колониальные ветеринары объясняли это «неспособностью туземцев понять пользу прививок». На деле власти не хотели тратить дефицитный препарат на тех, кто не мог за него заплатить. Когда скот народа гереро в Германской Юго-Западной Африке (современной Намибии) начал гибнуть тысячами, немецкие врачи тоже прививали сначала свои стада. Местным жителям вакцину давали по остаточному принципу — и часто уже тогда, когда спасать было некого.

К 1897 году отношения между немцами и гереро были на грани взрыва. За несколько лет до этого немецкая администрация колонии казнила двух влиятельных вождей, отобрала у племени лучшие пастбища и навязала своего верховного вождя. Появление риндерпеста лишь обострило конфликт

В марте 1897 года вирус проник в Намибию с севера — через стада диких антилоп, перебравшихся во время сильных дождей с территории Ботсваны. Немецкие чиновники объявили карантин, но их главной заботой было не спасение скота гереро, а недопущение распространения болезни на фермы белых поселенцев. Ветеринар Пауль Кольшток, ученик Коха, развернул кампанию принудительной вакцинации. Для получения желчи требовалось убивать больных коров, и немцы попросту отобрали скот у гереро. Тех, кто отказывался, принуждали силой. Начались стычки, которые семь лет спустя переросли в полноценную войну.

Исход борьбы был предрешен. Гереро, ослабленные голодом и потерями скота, не могли противостоять немецким войскам, вооруженным пушками и пулеметами. В 1904 году восставшие гереро были почти полностью истреблены: погибло от 65 до 80 тысяч человек, что составило около 80% всей численности народа. Эти события часто называют первым геноцидом XX века. Как пишет американский африканист Гэри Марквардт:

«Риндерпест не только уничтожил огромное количество скота гереро, но и подорвал их общество, политические структуры и экономику, лишил их господствующего положения в скотоводческой торговле Намибии и заставил многих пойти в наемные работники. Сразу после эпизоотии многие общины гереро выкашивали цинга, тиф и малярия, что еще сильнее ослабило коренное население. И, наконец, что самое важное, риндерпест сыграл решающую роль в подталкивании гереро и немцев к войне, кульминацией которой стал печально известный геноцид 1904 года».

В британских владениях итог оказался не менее мрачным, хотя и менее кровавым. К концу 1896 года правительство Капской колонии признало: все меры по сдерживанию риндерпеста провалились. Когда в начале 1897 года вирус пересек реку Оранжевую — последний рубеж, который считался непреодолимым, — местная администрация уже не пыталась его остановить.

Ведь по большому счету чума за несколько месяцев сделала то, на что европейцам потребовались бы долгие годы. Она разрушила экономику африканских обществ, уничтожила их социальную структуру, лишила возможности торговать, передвигаться и воевать.

Когда эпидемия пошла на спад, европейцам оставалось только зайти на опустошенные болезнью земли и установить там свои порядки.

Британский колониальный администратор Фредерик Лугард позже писал:

«Как бы ни были могущественны и воинственны пастушеские племена, их гордость была сломлена, а нашему продвижению способствовало это ужасное бедствие — риндерпест. Приход белого человека в противном случае не был бы таким мирным».

Саванна меняется

Болезнь не делала различий между домашним скотом и дикими животными. Вирус с одинаковой эффективностью уничтожал буйволов, жирафов, антилоп гну, бородавочников — более 40 видов парнокопытных, восприимчивых к заражению.

Степень урона, нанесенного популяциям, можно оценить только по косвенным данным. В Эфиопии, где на языке народности боран период эпизоотии получил название ciinna tiittee guracha («мертвый скот, трупы которого покрыты роем черных мух»), погибло до 90% не только домашних животных, но и диких копытных — буйволов и антилоп. Схожей была ситуация в Восточной и Южной Африке. Если до эпизоотии очевидцы постоянно встречали в районе Великих Африканских озер стада буйволов в тысячи голов, то через несколько месяцев после прохождения вируса от них не осталось ни следа.

Сокращение численности травоядных запустило цепную реакцию во всей экосистеме. Меньше животных — меньше выедаемой растительности. Кустарники, распространение которых раньше сдерживал постоянный выпас, пошли в рост. Травянистые саванны начали превращаться в густые заросли. Это привело к размножению мухи цеце — переносчика трипаносомоза, паразитарной инфекции, более известной как сонная болезнь. Паразит передается через укус насекомого и без лечения смертелен для человека. Однако цеце нуждаются в пище — крупных млекопитающих. Когда буйволы, антилопы и скот вымерли, муха исчезла на обширных территориях. В районах, веками страдавших от трипаносомоза, болезнь временно сошла на нет.

Но эта передышка оказалась недолгой. В первые годы XX века популяции диких животных начали восстанавливаться, вслед за ними вернулась и цеце. Более того, заросли кустарника на заброшенных полях и опустевших пастбищах оказались идеальной средой обитания для этого насекомого. В результате цеце расселилась на территориях, где ее раньше не было, вызвав сокрушительные эпидемии сонной болезни. Только в Восточной и Центральной Африке с 1900 по 1904 год от трипаносомоза погибли от 200 до 300 тысяч человек.

Исчезновение копытных ударило и по тем, кто ими питался. Львы, леопарды и гиены лишились основной добычи. Голодные хищники нападали на ослабленных голодом людей и их оставшийся скот. В Эфиопии, по свидетельствам очевидцев, гиены по ночам вытаскивали обессилевших людей прямо из хижин и пожирали их на улицах.

Позднейшие исследования устной традиции местных народов подтверждают, что катастрофическая гибель скота привела к «началу охоты плотоядных на людей» и «небывалой опасности хищников-людоедов». Оголодавшие львы и леопарды раскапывали неглубокие могилы, добираясь до трупов. Стаи стервятников поначалу лишь росли: падали было так много, что ее не успевали пожирать. Лишь когда основная масса туш истлела или была съедена, численность и хищников, и падальщиков снизилась вслед за копытными.

Цепь изменений на этом не оборвалась. Отсутствие выпаса привело к накоплению сухой растительности: травы, которую раньше поедал скот, стало больше. Кустарник, разросшийся на заброшенных пастбищах, создал плотный подлесок. Вместе сухая трава и новые заросли кустов образовали огромные массивы горючего материала. Когда через несколько лет наступили засухи, эти территории запылали. Пожары стали чаще и интенсивнее, чем до эпизоотии. Выжженная земля восстанавливалась медленно, а ландшафт уже не возвращался к прежнему балансу открытых саванн и редколесий.

100 лет войны с вирусом

Общее число погибших от голода, вызванного риндерпестом, историки оценивают по-разному. Обычно эти оценки колеблются от 1 до 3 млн человек. В одной только Эфиопии, где эпизоотия совпала с засухой и нашествием саранчи, по некоторым данным, погибла почти треть населения. Однако точных цифр не существует: ни одно колониальное ведомство не вело систематического учета смертей среди африканцев. Но даже приблизительные подсчеты позволяют поставить риндерпест в один ряд с самыми смертоносными эпидемиями XIX века.

Эффективность карантинных мер оказалась сомнительной. Фермеры резали ограждения и подкупали охрану, чтобы провести свои стада на новые пастбища и водопои, еще не знавшие вируса. Показателен опыт региона Транскей, где колониальная администрация избегала принудительного забоя из страха вызвать восстание. Африканцы сами изолировали больных животных, и смертность оказалась ниже, чем в районах с жесткими карантинами.

Правда, однажды карантин сработал в стратегическом масштабе. Его инициаторами также были африканцы. Император Менелик II, едва вступив на эфиопский престол в 1889 году, распорядился закрыть границы и не пускать зараженный скот из подконтрольной итальянцам Эритреи. Когда в 1896 году Италия начала вторжение, рассчитывая на слабость эфиопов, ее собственные войска тоже были ослаблены, а тылы парализованы: тягловые животные пали, поэтому все оружие и провиант солдатам пришлось нести на себе. В решающей битве при Адуа изнуренная и голодная армия колонизаторов потерпела сокрушительное поражение от народного ополчения Менелика II. Эта победа сделала Эфиопию единственной страной Африки того времени, сумевшей не только выжить в кольце эпидемии, но и разгромить европейских захватчиков.

Параллельно с карантинами шла гонка за создание работающей вакцины. Метод Коха с впрыскиванием желчи зараженных животных был не самым надежным. Но у микробиолога появились последователи, которые сумели добиться лучших результатов.

В сентябре 1897 года в Капской колонии группа исследователей под руководством медицинского инспектора Джорджа Тернера и немецкого бактериолога Вильгельма Колле, ученика Роберта Коха, разработала метод симультанной вакцинации. Животным вводили сыворотку крови переболевших коров вместе с зараженной кровью — это давало длительный иммунитет.

Тогда же правительство Трансвааля обратилось за помощью в Пастеровский институт в Париже. В Преторию прибыли французский ветеринар и специалист по инфекционным болезням Жан Даниш и бельгийский бактериолог и будущий нобелевский лауреат по физиологии и медицине Жюль Борде. Вместе с правительственным ветеринаром Трансвааля Арнольдом Тейлером они разработали еще один вариант сывороточного метода. Их подход заключался в предварительной пассивной иммунизации сывороткой с последующим естественным заражением. Эти методы позволили снизить смертность среди привитого скота до менее чем 20%.

Однако риндерпест не исчез сразу. Он возвращался снова и снова. В 1913–1914 и 1919–1920 годах новые волны эпидемии прокатились по западной части континента, уничтожив до 80% скота у народа фульбе.

Только во второй половине XX века у человечества наконец появилось оружие, способное победить вирус. В 1960-х годах английский ветеринар Уолтер Плоурайт, работавший в Кении, создал вакцину из тканевой культуры. Она была безопасной, недорогой и давала пожизненный иммунитет. Плоурайт использовал те же принципы, что и создатели вакцины от полиомиелита. Его разработка стала поворотным моментом.

В 1962 году стартовала Joint Project 15 — первая масштабная кампания по вакцинации скота в Африке. Финансируемая ФАО и USAID, она охватила 22 страны и к 1976 году почти искоренила болезнь на континенте. Но стоило ослабить контроль, как вирус вновь возвращался из уцелевших очагов. В 1980-х годах новая волна риндерпеста из Судана распространилась по Западной Африке, нанеся сельскому хозяйству одной только Нигерии ущерб на $2 млрд.

Тогда на помощь пришла Глобальная программа искоренения риндерпеста (GREP), запущенная ФАО в 1994 году. В отличие от предыдущих кампаний, теперь ставку делали не на массовую вакцинацию, а на точечный контроль в уязвимых регионах. Важную роль сыграли местные общинные ветеринары, которые знали, где и когда кочуют стада, и могли мгновенно реагировать на вспышки. В 2001 году последний очаг инфекции был зафиксирован в Кении — после этого случаев заболевания не было.

Десять лет ушло на то, чтобы подтвердить: вирус исчез. И сегодня, когда мир борется с новыми пандемиями — от ковида до птичьего гриппа и африканской чумы свиней, — история риндерпеста напоминает, что даже самый смертоносный патоген можно остановить, если объединить усилия.

Нельзя забывать, что биологические катастрофы способны менять ход истории не меньше, чем войны и революции.