«Захват островов с гуано стал способом заявить о себе» Невыдуманная история кровавых войн за птичий помет

Его называли белым золотом. Рассыпчатое вещество цвета пепла, из-за которого в XIX веке велись кровопролитные войны. Оно было секретом плодородия земель в империи инков и стало желанным ресурсом для великих держав Нового времени. Этот чудесный порошок обещал спасение от голода и сулил баснословную прибыль. Чтобы его добыть, государства превращали в безжизненные пустоши целые архипелаги, обрекали на каторжный труд и рабов, и вольнонаемных. Он же, в конечном счете, разорял целые страны и менял карту континентов.

Речь не о нефти, уране или редкоземельных металлах. Речь о гуано — высохшем помете морских птиц и летучих мышей.

Как все начиналось

Сегодня гуано — удобрение, которое популярно среди сторонников органического земледелия, символ экологичного подхода к ведению сельского хозяйства. Но развернувшаяся вокруг него два века назад история — темное зеркало современности, которое со всей жестокостью показывает, как жажда наживы и власти способна извратить благую цель — накормить человечество.

Гуано можно найти всюду, где обитают морские птицы и летучие мыши, но на опаленных солнцем скалах в восточной части Тихого океана к XIX веку скопились целые залежи этого вещества. Благодаря апвеллингу — подъему к поверхности холодных, богатых питательными веществами глубинных вод — у берегов современных Чили, Перу и Эквадора сложилась идеальная кормовая база для миллионов пернатых, а практически полное отсутствие дождей превратило их колонии в «фабрики» по производству помета. «Трудились» на этих «предприятиях» в основном три вида: перуанский пеликан, перуанская олуша и баклан Бугенвиля, прозванный за свою высокую «производительность» гуанайским.

Толщина залежей гуано, состоящего почти полностью из азота, фосфата и калия, на некоторых островах у южноамериканского побережья достигала 60 метров. Для жителей доколумбовой Америки оно было ключевым удобрением. Слово «гуано» произошло из языка кечуа — народа, населявшего империю инков. По утверждению испанского конкистадора Педро Сьеса де Леона, индейцы чрезвычайно ценили гуано, поскольку «земля от него становится очень жирной и плодородной, пусть даже они засеют бесплодную почву». Жители тех районов, что не имели доступа к его запасам, удобряли землю головами сардин.

Инки разработали первую в мире систему устойчивого сбора природного ресурса с жесткими ограничениями: нарушителей, добывавших гуано и тревоживших птиц в сезон гнездования, казнили.

Испанский хронист, автор «Всеобщей истории Перу» Инка Гарсиласо де ла Вега писал:

«Каждый остров числился за той или другой провинцией, а если остров был большим, то его отдавали двум или трем провинциям. Они ставили на них межевые знаки, чтобы [люди] одной провинции не ходили на участок другой; и они делили их в свою очередь, отдавая каждому селению свою часть и каждому жителю его [участок], определяя количество помета, в котором он мог нуждаться… Те птицы так строго охранялись, что никому не было дозволено под страхом смерти посещать острова в период выведения птенцов, чтобы не испугать их и не выгнать из гнезд. Также не было дозволено под страхом того же наказания [и] вне зависимости от времени [года] убивать их как на самих островах, так и вне их».

То, как инки использовали гуано, было не бизнесом, а частью своеобразного экосистемного договора, который работал больше 1500 лет. Однако европейцы изменили правила игры.

В начале XIX века немецкий натуралист и путешественник Александр фон Гумбольдт привез образцы гуано в Европу, где ученые только начинали экспериментировать с различными минералами для повышения урожайности. Чтобы полностью раскрыть потенциал нового удобрения, потребовалось несколько десятков лет. В 1840 году пионер органической химии Юстус фон Либих совершил прорывное открытие, придя к выводу, что для выращивания максимально здоровых культур необходимы азотные удобрения. В ходе исследований он предложил использовать гуано как источник необходимых для фотосинтеза и роста растений азота и фосфора, высокое содержание которых в помете обусловлено рыбным рационом его производителей. Конечно, в Европе тоже существовали колонии морских птиц и, следовательно, имелось гуано, но оно было худшего качества из-за высокой влажности в регионе.

Практический интерес к гуано в Старом Свете возник даже немного раньше — в 1838 году, когда два предпринимателя из столицы Перу Лимы отправили пробную партию из нескольких бочек в Великобританию. Там образцы гуано бесплатно раздали фермерам для испытаний. Эффект превзошел все ожидания: урожайность на обработанных полях резко возросла и продемонстрировала преимущество нового продукта над местными удобрениями. Это породило аграрный бум и стремительно растущий спрос: только Великобритания в течение последующих 15 лет импортировала свыше 2 млн тонн перуанского помета.

Началась великая гуановая лихорадка. Во многом она была подогрета трудами английского экономиста и демографа Томаса Мальтуса, который еще в 1798 году предсказал: поскольку население Европы растет гораздо быстрее, чем производство продуктов питания, это приведет к повальному голоду и социальным катаклизмам. Уругвайский журналист и писатель Эдуардо Галеано в книге «Вскрытые вены Латинской Америки. Пять веков разграбления» пишет:

«В середине прошлого века Старый Свет был насмерть перепуган мрачными пророчествами Мальтуса. Население Европы росло стремительными темпами; в усталые земли, почва которых истощалась, необходимо было вдохнуть новую жизнь, чтобы увеличить производство продуктов питания в той же пропорции, в какой росло число жителей континента. Именно тогда в британских лабораториях были раскрыты поразительные качества гуано как удобрения… призрак надвигающегося голода отступил от Европы».

За пасторальным образом «натурального» продукта скрывалась зловещая изнанка: гуано интересовало развитые страны не в последнюю очередь и как стратегическое сырье для военной промышленности (из селитры, содержащейся в том же гуано, делали порох). Так что аграрно-промышленная революция была не только удобрена птичьим пометом, но и обильно полита кровью.

Как рождались империи

Вслед за британцами ажиотаж, связанный с гуано, охватил фермерские хозяйства Франции, Нидерландов, Бельгии, Германии и США, превратив помет бакланов и олуш в первый за всю историю сельского хозяйства по-настоящему глобальный товар. Были открыты залежи гуано и в других точках земного шара, например на островах у побережья Намибии. Однако главным поставщиком удобрения оставалось Перу — одни только запасы гуано на островах Чинча оценивались в 15 млн тонн: аналогичный объем фекалий нынешнее население Нью-Йорка произвело бы за 37 лет.

В 1842 году английская компания Gibbs & Sons оформила с правительством Перу 20-летнюю монополию на экспорт гуано. Такое положение дел не устраивало в первую очередь США, где объем потребления птичьего помета намного превышал запросы Великобритании. Только с 1845 по 1848 год импорт гуано в Штаты вырос в 13 раз: с 11 700 до 869 000 тонн.

Американские фермеры требовали все больше удобрений для своих плантаций табака, чая, кукурузы и других сельскохозяйственных культур, урожайность которых при использовании гуано повышалась втрое. Местные газеты приравнивали помет к золоту.

В правительстве стали всерьез обсуждать строительство транспортного перехода через Панамский перешеек, чтобы удешевить доставку удобрений из Перу в восточные штаты. В декабре 1850 года президент США Миллард Филлмор, обращаясь с посланием к Конгрессу, заявил:

«Перуанский гуано стал настолько востребованным товаром в сельскохозяйственном секторе Соединенных Штатов, что правительство обязано использовать все имеющиеся в его распоряжении средства для обеспечения импорта этого товара в страну по разумной цене».

Значимость гуано для американской экономики в середине XIX века ярко иллюстрируют данные импорта за 1850–1860 годы. Объемы его ввоза вдвое превосходили закупки кофе и в пять раз — чая. Именно им удобряли почвы, на которых выращивали американский хлопок, бывший на тот момент главным экспортным товаром страны.

В 1856 году под давлением своих избирателей американские конгрессмены приняли «Закон о гуановых островах» (Guano Islands Act), позволивший гражданам США завладевать островами с залежами птичьего помета, расположенными где угодно, но вне юрисдикции других государств, не имеющими законных владельцев или местного населения. При этом захваченные земли не становились частью Штатов, а приобретали статус заморских территорий. В документе говорилось:

«Если гражданин Соединенных Штатов обнаруживает залежи гуано на каком-либо острове, рифе или скале, находящемся вне юрисдикции какого-либо иного правительства, не занятом гражданами какого-либо иного правительства, и ненасильственным способом вступает во владение таковым, поселяясь на нем, таковые остров, риф или скала могут, по усмотрению президента, считаться принадлежащими Соединенным Штатам».

Прелюдией к принятию закона стали попытки США аннексировать гуановые острова Лобос-де-Афуэра, расположенные в 50 км от побережья Перу. Американский предприниматель Джеймс Джуэтт, заручившись негласной поддержкой госсекретаря Дэниэла Вебстера, начал готовить вооруженную экспедицию для захвата островов, которые он объявил ничейной землей. Несмотря на официальные протесты Перу, ссылавшегося на свои исторические права на эту территорию, летом 1852 года к островам было направлено около 40 американских судов для колонизации и добычи гуано. Вооруженный конфликт удалось предотвратить лишь благодаря личному вмешательству президента Филлмора, который, вопреки позиции Вебстера, признал законные права Перу на Лобос-де-Афуэра.

После вступления в силу «Закона о гуановых островах» американцы стали действовать более напористо. В 1857 году американский капитан Питер Дункан объявил собственностью США остров Навасса у берегов Гаити, обнаружив там залежи гуано. Когда власти Гаити, ссылаясь на исторические права, направили для защиты острова военные корабли, сменивший Филлмора Джеймс Бьюкенен ответил демонстрацией силы, выслав на Карибы военный шлюп USS Saratoga. В 1859 году США официально аннексировали Навассу, этот статус оспаривается Гаити по сей день. Добыча гуано, продолжавшаяся здесь до начала XX века, оставила кровавый след: в 1889 году произошло восстание африканских рабочих против жестокости белых надзирателей, закончившееся гибелью почти 50 человек.

За Навассой последовали и другие земли — в XIX и начале XX века американцы заявили права примерно на 200 островов; девять из них до сих пор остаются неинкорпорированными территориями США. Один такой остров известен в западном мире едва ли не больше, чем советский Сталинград — именно у атолла Мидуэй, захваченного Штатами в соответствии с «Законом о гуановых островах», в 1942 году произошло морское сражение между американским и японским флотами, переломившее ход Второй мировой войны в Тихом океане.

Напрашивается довольно саркастический вывод: принятие «Закона о гуановых островах» создало легальный механизм аннексии и положило начало американской колониальной империи.

Оно же стимулировало и становление США как ведущей морской державы, ведь для защиты новых, часто спорных владений требовалось содержать большое количество военных кораблей. Американский историк Рой Ф. Николс в своей книге «Предвестники американской судьбы» писал по поводу роли гуано:

«Таким неприметным образом американская нация сделала свой первый шаг на пути к империализму; Навасса, остров, где добывали гуано, стал первой не прилегающей к республике [Соединенных Штатов] территорией, которая была официально присоединена к ней».

Как бы то ни было, американцам не нужно стесняться, поскольку они лишь следовали традиции Нового Света — как отмечали в публикации журнала Forbes, империя инков тоже выросла на гуано. Первая известная война за этот ресурс — между государством тарасков и племенами центральной Мексики — датируется концом XV века. Первая, но не последняя.

Как проливалась кровь

После того как американцы в погоне за гуано включились в мировую колониальную гонку, Великобритания и Франция также принялись закреплять за собой отдаленные острова, на которых обитало большое количество птиц. Американский историк Грегори Кушман в книге «Гуано и открытие Тихого океана» отмечает: «Захват островов с гуано стал излюбленным способом заявить о себе в качестве колониальной державы».

Не смогла остаться в стороне даже стагнирующая на тот момент Испания. Бывшая хозяйка Латинской Америки попыталась восстановить влияние в регионе, оккупировав в 1864 году острова Чинча. В войне с бывшей метрополией Перу поддержали соседние Эквадор, Боливия и Чили. Вооруженное противостояние, жертвами которого стали около тысячи человек, длилось более двух лет — южноамериканским республикам удалось сохранить статус-кво, и испанцы покинули Чинча.

С годами казавшиеся неиссякаемыми залежи на тихоокеанских островах начали истощаться. Что не удивительно — только с 1848 по 1875 год из Перу в Европу и Северную Америку было отправлено более 20 млн тонн гуано. Запасы у берегов Намибии за какие-то полтора десятка лет англичане и вовсе исчерпали, попутно разорив несколько гигантских птичьих базаров. Сокращение объемов гуано лишь подстегнуло его стоимость, которая могла достигать 20 фунтов за тонну ($4500 по нынешнему курсу).

Надо же было так случиться, что к этому времени у европейцев появился новый стимул охотиться за драгоценным ресурсом, и он уже никак не был связан с заботой о продовольственной безопасности. Если раньше для производства пороха использовали калийную селитру, она же нитрат калия (которой в гуано не содержится), то в 1854 году немецкие химики изобрели легкий способ превращения имеющейся в птичьем помете натриевой селитры в калийную. В результате интерес европейского и американского капитала сместился в сторону пустыни Атакама, которую тогда делили три страны, бывшие союзники в войне с Испанией: Перу, Боливия и Чили.

Атакама могла похвастаться богатыми залежами нитратов: и гуано, и калийной селитры. Сами страны, делившие пустыню, были не прочь монополизировать добычу этих ресурсов. В 1879 году Чили вступило в конфликт с Боливией и Перу, у которых тоже была своя мотивация воевать — официальную Лиму подталкивала к этому тяжелая экономическая ситуация. Государство, чьи доходы на 75% формировались от продажи птичьего помета, по мере истощения его запасов оказалось неплатежеспособным, правительство объявило дефолт по внешним долгам и оказалось в полной финансовой и политической прострации.

Последовавшая война известна в историографии прежде всего как Тихоокеанская, но часто ее называют также Войной за селитру или Войной за гуано.

В октябре 1879 года Чили одержало важную победу в битве при Ангамосе и, захватив перуанский броненосец «Уаскар», получило серьезное преимущество на море и возможность проводить масштабные десантные операции на вражеской территории. Успешные кампании в Атакаме принесли чилийцам контроль над богатейшими месторождениями нитратов.

Первые дипломатические попытки урегулировать конфликт провалились из-за отказа Перу идти на территориальные уступки. Это привело к дальнейшей эскалации — чилийская армия разгромила перуанские войска в кровопролитных сражениях при Чоррильосе и Мирафлоресе и заняла Лиму. Однако война на этом не закончилась и переросла в изнурительную партизанскую кампанию. Только после прихода к власти в 1883 году нового, настроенного на мир президента Мигеля Иглесиаса стало возможным подписание Анконского договора. По его условиям, провинцию Тарапака в Атакаме Перу уступало безвозвратно, а другие земли переходили под управление Чили на 10 лет с последующим плебисцитом (судьба спорных регионов решилась лишь в 1929 году и без народного волеизъявления: страны при посредничестве США договорились, что провинция Такна возвращается Перу, а Чили сохраняет суверенитет над провинцией Арика). Со своей стороны Боливия, потерпевшая поражение от Чили, лишилась провинции Антофагаста, потеряла выход к морю, но в качестве уступки получила право свободного транзита своих товаров к чилийским портам.

Война за гуано обошлась почти в 30 тысяч человеческих жизней. Она кардинально изменила геополитическую карту региона, обеспечив Чили экономический взлет за счет нитратов. Но и победителям триумф обернулся боком.

Послевоенный нитратный бум стал для чилийцев «ресурсным проклятием»: небывалый приток капитала не принес здорового развития, напротив, он деформировал государственные институты и экономику. Процветала коррупция: чиновники и военные все теснее смыкались с иностранными (прежде всего британскими) предпринимателями и банками, создавая законодательные лазейки для беспрепятственного вывода прибыли. Эта всеобщая продажность питала авторитарные тенденции в местной власти.

К 1890 году более половины доходов государственной казны Чили напрямую зависело от экспорта гуано и селитры, сделав страну заложницей одного исчерпаемого источника благосостояния. Когда в первой половине XX века появились синтетические удобрения, спрос на нитраты резко упал. Это вызвало глубокий экономический и социальный кризис: из 32 чилийских селитряных рудников работать осталось только 6.

На последующие два десятилетия латиноамериканское государство погрузилось в череду военных переворотов и политического хаоса, закончившегося только в 1938 году с приходом к власти левоцентристского Народного фронта. На тот момент объемы международной торговли селитрой и гуано уже сократились в разы, и не только из-за снижения спроса — большинство некогда покрытых птичьими базарами островов превратились в мертвые карьеры, а миллионы их обитателей или погибли, или мигрировали на новые места.

Как убивали природу

Масштабная промышленная добыча гуано в XIX веке была построена на двух принципах: нечеловеческой эксплуатации труда и хищническом уничтожении природы. Контингент добытчиков состоял из местных рабов, армейских дезертиров, каторжников, а позже — тысяч китайских кули, завербованных обманом или силой. Их труд стоил дешево, а его условия были страшными: смены по 17 часов в сутки без выходных под палящим солнцем тропиков. Рабочие дышали едкой пылью, насыщенной токсичным аммиаком и хлоридом калия, что приводило к тяжелым заболеваниям легких и слепоте. Мощный едкий запах, напоминающий зловоние худших общественных уборных, постоянно парил над местами добычи.

Для природы все обернулось еще трагичнее. Если до начала промышленной добычи гуано побережье и острова Перу были домом для популяции в примерно 53 млн морских птиц, то к 2011 году их количество оценивали в 4,2 млн. Постоянное беспокойство со стороны тысяч рабочих заставляло птиц бросать гнезда, прерывая годичные циклы размножения.

Птицы не просто производили гуано — они сами зависели от этого вещества. Например, бакланы и олуши строили из него гнезда, а пингвины рыли в многометровых залежах норы. Соскребая гуано до скального основания, добытчики уничтожали основу жизни колоний. Одновременно для «защиты» ценных гуано-птиц охранники на островах отстреливали всех, кого считали хищниками: только за два месяца 1917 года на юге Перу было убито более 5 000 чаек.

Показательно, что спрос на гуано в сельском хозяйстве Перу сохранялся до 1960-х годов, когда его вытеснила рыбная мука. Но птицам от смены человеческих предпочтений стало только хуже, поскольку рыболовные компании, добывавшие анчоусов, опустошили прибрежные воды, лишив пеликанов и чаек пищи. Голодные птицы либо гибли в море, не долетев до берега, либо в поисках пропитания сбивались в стаи на улицах Лимы, где рылись в помойках, слабели и умирали прямо на глазах у горожан.

На сегодняшний день перуанский баклан и баклан Бугенвиля отнесены Международным союзом охраны природы к видам, близким к уязвимому положению.

Добыча удобрений нанесла комплексный удар по экосистемам и, что важно, нарушила фундаментальный природный цикл. Гуано ведь не просто удобрение для полей: это ключевой вектор переноса питательных веществ (азота и фосфора) из моря на сушу и обратно.

Тысячелетиями дожди — пусть и довольно редкие — смывали часть помета с островов в океан, создавая в прибрежных водах зоны повышенной продуктивности. Эти питательные вещества служили основой для роста фитопланктона, который поддерживал всю пищевую цепь, включая коралловые рифы. Истощение залежей гуано к 1880 году и уничтожение птичьих колоний прервало этот «питательный конвейер». Канадский биолог Александр Бонд отмечал: «Когда вы теряете птиц, вы лишаетесь источника энергии, самого нижнего ряда в вашей башне из дженги. Птицы — это фундамент, на котором построены многие островные экосистемы».

От гуановой лихорадки пострадали и морские млекопитающие. В самом начале бытовала теория, что морские львы, охотясь на крупных хищных рыб, косвенно защищают косяки анчоусов — основного корма для производителей помета. Больше анчоусов означало больше птиц, а значит, и больше ценного удобрения. Под этим предлогом в Перу в 1896 году даже ввели временный запрет на промысел морских львов. Однако к 1910 году экономическая выгода в глазах людей перевесила ценность сохранения видов. Спрос на прочные и теплые шкуры морских львов на международном рынке привел к отмене защитных мер и началу массового истребления этих животных. Причем занимались этим те же самые компании, что добывали гуано — они пытались компенсировать потери из-за трансформации рынка удобрений. Промысел принял хищнический характер: только за один сезон добытчики могли убить до 36,5 тысяч особей, что наносило катастрофический урон популяции, которая и без того страдала от сокращения рыбных запасов. Таким образом, вид, который пытались использовать как инструмент для увеличения прибыли, превратился в источник сиюминутного дохода.

Часто в качестве примера хищнической деятельности человека первым делом называют крохотное тихоокеанское государство Науру, большая часть территории которого из-за разработки фосфоритов превратилась в своеобразный бедленд, абсолютно бесполезный и с точки зрения охраны природы, и для хозяйственной деятельности. Но при этом все упускают из виду, что науруанские фосфориты — это то же самое гуано, только более древнее.

Как это понимать?

Эпоха гуановой лихорадки завершилась так же стремительно, как и началась. Но современные кризисы вызывают к жизни ее призрак. Взлет цен на минеральные удобрения из-за конфликта в Украине заставляет фермеров вновь обращать внимание на органические альтернативы, возрождая интерес к гуано.

Сегодня это «белое золото» инков занимает скромную, но устойчивую нишу в органическом земледелии. Годовой объем рынка гуано оценивается в $642 млн, и ожидается, что в 2032 году эта цифра превысит $1 млрд. Такие страны, как Перу и Намибия, пытаются вести его добычу по регламентированным, щадящим правилам, например собирая помет только с искусственных платформ или в строго отведенные сезоны, чтобы не тревожить гнездящихся птиц. В Перу многочисленные острова, скалы и участки побережья объявлены заповедными территориями, где предусмотрена защита не только птиц, но и других морских видов.

Однако этот современный, казалось бы, экологически грамотный подход не может перечеркнуть прошлое. История гуано — наглядный пример, как слепая погоня за прибылью и ресурсами порождает империализм, обесценивает человеческую жизнь и уничтожает природные системы, восстановление которых занимает столетия. Она предупреждает: следующий «чудо-ресурс» может повторить тот же губительный путь, если общество не усвоит уроки.