«Вы только не умрите» Как заведующая клубом, блогерка и мать троих детей пытается спасти родное село

«Иди сюда!» — сказал Владимир Путин жительнице села Нестерово Татьяне Черных и обнял ее, когда та разрыдалась, стоя перед президентом. Вместе с другими добровольцами семь лет назад Татьяна участвовала в молодежном форуме волонтеров. Вспоминая эту встречу, Татьяна улыбается: «Я так разволновалась — как не разволноваться, ты сейчас президента нашей страны вживую видишь! Я боялась растеряться, слезы пошли. Так расстроилась, что не сказала то, что хотела».

Татьяна собралась и все же смогла закончить свою речь: рассказала президенту, что в сельских клубах не хватает вакансий для молодежи. Активистка считает, что именно ее слова помогли создать программу «Земский работник культуры», по которой уже больше года привлекают в села специалистов. Хотя Татьяна и признает, что работать деревенским ребятам по-прежнему негде.

Сама Татьяна — потомственная казачка. Она верит, что ее кармическое предназначение — сделать все возможное, чтобы молодежь оставалась в деревне. За последние годы она выиграла несколько многомиллионных грантов на развитие села, где живет около 600 человек, восстановила заброшенную школу и открыла там мастерские, родила трех дочерей.

«Господи, а что делать-то с этими деньгами?»

Татьяна Черных передвигается по Нестерово стремительным широким шагом и останавливается только затем, чтобы сфотографировать для блога полузамерзшую лужу, в которой отражается солнце. Поверх кофты у нее накинут красный вязаный воротник в русском стиле. 

В апреле ей исполнилось 34 года. Всю жизнь она прожила в Нестерове, уезжала в Улан-Удэ, чтобы выучиться на экономиста, хотя «никогда не представляла себя бухгалтером», после окончания поступила на юрфак — на кафедру уголовного процесса и криминалистики. Ей нравилось танцевать, но «стереотипы такие были, что культура — это несерьезно». 

В 19 лет, еще студенткой, она стала заведовать местным домом культуры, организовала танцевальный коллектив. Приезжала в село на выходные, вдвоем с сестрой ездила по соседним деревням, учила детей танцевать. Когда вернулась насовсем, вместе с другими активными жителями создала территориальное общественное самоуправление (ТОС) «Оживление». Выиграла муниципальный грантовый конкурс и благоустроила детскую площадку у ДК: установила лазалки вместо вкопанных шин. 

Татьяна вспоминает, что чувствовала, когда увидела результаты первого конкурса: «Открываю личный кабинет, вижу себя в приказе — там сумма миллион рублей. Думаю: “Господи, а что делать-то с этими деньгами?” Хотя, конечно, смета была составлена».

На эти деньги для дома культуры купили проектор, большой экран, кресла, музыкальное оборудование, аппараты для попкорна и сахарной ваты. Татьяне помогал местный предприниматель Алексей Молчанов, который занимался лесозаготовкой. Позже она вышла за него замуж — это ее второй муж. Про первого, отца ее старшей дочери Кристины (девочка родилась, когда Татьяне было 19 лет и она училась на третьем курсе), она почти не рассказывает.

Первое серьезное испытание наступило вскоре после начала работы — в 2019 году. В новогодние каникулы сгорел дом культуры. Когда начался пожар, Татьяны не было в селе — она везла детей на новогоднюю елку.

Когда она вернулась, все полыхало. «Уже пожарная тушила. Чернота, все валилось. Сорок с лишним градусов мороза тогда было. Я стою, у меня слезы на ходу замерзают, а я просто реву, не могу остановиться. Когда пришла домой, будто весь мир остановился».

Дом культуры сгорел полностью. Вместе с ним — все оборудование, купленное на грантовые деньги. Но больше всего Татьяна жалеет не о технике.

«Особенно жаль обувь для танцев. Мы столько лет занимались с детьми и только в 2018 году впервые смогли позволить себе ее купить. Я сейчас даже, мне кажется, разревусь», — глаза Татьяны блестят сильнее обычного, мы прерываем беседу, чтобы попить чай.

Денег на восстановление клуба не было. Тогда Татьяна решила отремонтировать бесхозное здание у трассы — бывшую церковно-приходскую школу 1905 года постройки. В советское время это была обычная школа, потом ее переделали под общежитие и столярную мастерскую. В 2010 году помещение закрыли, здание пустовало. Внутри сваливали мусор и даже использовали как стихийный туалет. Заборы упали, вокруг паслись коровы.

— Мне всегда казалось, что именно по этому зданию ассоциируют нашу деревню. Оно было такое заброшенное, старое. Мне было обидно за деревню.

Восстанавливать школу помогали родственники и соседи. Они вывозили мусор, вставляли окна, штукатурили и красили. Мать Татьяны посадила цветы. На ремонт удалось привлечь гранты и пожертвования местных предпринимателей.

В 2020 году здесь открылся «ДоброДом». Сейчас это уже не просто ресурсный центр добровольчества, а пространство «Село XXI века» с мастерскими, музеем быта, коворкингом и чайной. Для развития пространства Татьяна зарегистрировала небольшую компанию «Бурятия впечатляет», чтобы продавать сувениры и выпечку туристам.

Татьяна мечтает, чтобы сюда заезжали путешественники по дороге на Байкал. Когда она говорит о возможностях для жителей села, оптимизма в словах Татьяны мало — крупные пилорамы уже не действуют, людей нанимают по случаю, например, для работы в поле: «Я сейчас уже не знаю, на что настроена молодежь. Я просыпаюсь иногда и думаю: что еще можно сделать, чтобы хотя бы та молодежь, которая здесь есть, задержалась».

«Вместо нерп я выбираю Татьяну Черных»

Тапочки — самая популярная вещь, которую в «ДоброДоме» валяют из шерсти. Десятилетняя Даша, средняя дочь Татьяны, делает ботиночки для игрушечного кота, на нем самодельная пижама — с предыдущего мастер-класса. Одни девочки усердно тыкают иголкой в шерсть, чтобы придать ей форму, другие валяют «по-мокрому». Весь процесс длится больше часа. В школе на уроках труда они такое не проходят, только лепят из пластилина.

В «ДоброДоме» почти каждый день работают мастерские: валяние из шерсти, столярное дело, шитье, художественная роспись, гончарное ремесло. Для деревенских занятия бесплатные. Городские группы и туристы платят только за материалы.

Сейчас в пространстве работают пять человек. Полные ставки есть только у хореографа и одного сотрудника, остальные оформлены на полставки. «Выбить строку в бюджете, в котором вечно нет денег, очень тяжело», — говорит Татьяна. Заявки на гранты Татьяна пишет по ночам и пока сидит с детьми: «Возможно, мы бы еще больше ресурсов привлекли, если бы кто-то был. А здесь как-то сама».

Несмотря на трудности, «ДоброДом» остается одним из немногих мест в селе, где молодежь может не только заниматься творчеством, но и работать.

Дети, работающие в мастерских, уже не говорят, что обязательно уедут в город. «Мы спрашивали, кем хочешь стать, а они — мы здесь с вами хотим, что-нибудь делать тоже будем», — делится наблюдением Татьяна. Чтобы вакансий было больше, она планирует расширять креативное пространство. 

Есть идея использовать бесхозные дома под гостевые домики и агролагерь для школьников. Она хочет сделать стайки-коровники и обучать там детей доить коров и ухаживать за животными. «У нас в детстве было большое хозяйство. Мы очень много работали и мечтали уехать в город. А сейчас я думаю: ну как в деревне — и ничего не держать?», — удивляется Татьяна. 

Она уже подала заявку в «Школу фермера», чтобы выучиться и получить диплом. Правда, в правительстве Бурятии идею агролагеря не оценили и предложили Татьяне самой найти инвесторов на краундфандинговых платформах: «Регион мне ответил: “Тебе надо — ты и делай“», — огорчается Татьяна в соцсетях. Но отмечает, что воспримет это как «зону роста» и все равно займется проектом.

Есть и другие планы. В «ДоброДоме» хотят открыть воскресную школу для детей. «Хочется, чтобы они знали историю, биографии святых. Может, какие-то другие смыслы появятся», — надеется Татьяна.

На развитие пространства она собирает пожертвования, ведет блог, где называет себя «ТА САМАЯ, активистка, комсомолка, спортсменка и просто красавица!». 

Ресурсов пока не хватает: «Какая-то Божья милость на нас должна снизойти, чтобы мы все это реализовали. Но я оптимистично настроена. Если постоянно шевелиться и стучаться в двери, что-то обязательно получится».

После пожара сельский дом культуры все-таки восстановили. Открытие приурочили к приезду Виктории Абрамченко — тогда она была зампредседателя правительства РФ. По словам Татьяны, та предпочла посмотреть «ДоброДом» в Нестерове, а не Байкал с нерпинарием. «Вместо нерп я выбираю Татьяну Черных», — цитирует Татьяна слова Абрамченко. 

У входа в ДК стоит плакат с сердцем: «Я (люблю) Нестерово». Сейчас в ДК находится библиотека (в ней записаны 300 читателей — из Нестерова и других сел). В фонде — 3500 книг, новых, а в подвале еще лежат списанные — обгоревшие на пожаре. Библиотекарь Настя жалеет, что больше не присылают газету «Традиция»: «Нашли экстремистскую информацию и закрыли эту студию, а там очень часто писали про наше село». 

Многие события по-прежнему проходят и в «ДоброДоме». Здесь проводят мастер-классы, лекции и праздники. На рождественскую елку приезжали монахини из Сретенского монастыря. 

«Село наше процветает»

От Улан-Удэ до Нестерова на машине ехать около часа: село расположено посередине Баргузинского тракта, ведущего на Байкал (до озера 50 км). В полутора десятках километров от Нестерова когда-то было и другое село, но в 1970-е годы жителей расселили, теперь в этом месте только памятная табличка «Здесь стояло село Ельцово».

Нестерово основали казаки в начале XIX века. Сейчас здесь живут около 600 человек. В пяти минутах езды от Нестерова среди сопок возвышается белоснежный Сретенский женский монастырь. Через трассу от села, у заправки, на местном кладбище развеваются флаги на могилах участников СВО. Местные жители от дома к дому ездят по трассе — объезжают село во время весенней распутицы, когда на грунтовых дорогах тает снег. Уже на трассе пропадает связь, а в самом селе ловят лишь некоторые операторы. 

В селе почти каждый — дальний родственник. Как рассказывает местная жительница Олеся, деревня пошла «от трех Федоров»: «У прапрабабушки дети не держались: она беременела, а они умирали. Какая-то старая бабушка и сказала: “Назовете одним именем ребенка, он у вас выживет, а последующих детей, если будут пацаны, называйте тем же именем”.

И вот у Истоминых родились три мальчика. Всех назвали Федорами: Федор старший, Федор средний, Федор младший. И вот от них все родились».

Одна из старожилов деревни — Людмила Руднева. До пенсии она работала на метеостанции. В свои 85 лет она ловко достает из верхнего шкафа сладости к чаю и приносит газетные вырезки о своем муже — «лучшем шофере Прибайкальского района» и первом председателе сельхозкооператива «Нестеровский», он умер три года назад. «Старенькие умирают, молодые разъезжаются кто куда — кто в Турунтаево, кто в город. А молодых-то никого нет сейчас: кто на СВО ушел, кто погиб. Семь человек похоронены, два без вести пропало, четверо погибших опять есть, но не привезли еще. Кое-кто по вахтам ездит, это у кого если семьи есть, а пьянь — ей ничего не надо», — рассказывает про село Людмила Николаевна.

Николай, ее младший сын, добавляет, что раньше выручали зверопромхозы, куда можно было сдать пушнину для заработка, а сейчас даже коров почти никто не держит — невыгодно.

В соседнем доме живет правнук Людмилы Николаевны — Мирон. Раньше он «ходил на дерево» — в столярную мастерскую в «ДоброДоме» — и на гитару, а теперь предпочитает гулять с друзьями и играть в волейбол, но хочет вернуться — «в охоту просто». На занятия у него осталось не так много времени: после восьмого класса хочет поступить в суворовское училище в Чите, потом пойти работать «в милицию, попробовать». По примеру дяди-полицейского.

Школа в Нестерове еще недавно была в аварийном состоянии, как указано в официальных документах за 2025 год, — требовался капитальный ремонт. Весной 2026 года здание снаружи обшито бежевым сайдингом. Между пластиковых окон висит черная памятная доска с погибшим на СВО 23-летним нестеровцем.

Учительница русского языка и литературы Наталья Михайловна работает в «ДоброДоме» швеей — проводит мастер-классы по шитью. В школе учатся 109 детей, еще 44 ребенка ходят в детский сад «Петушок». Уроки заканчиваются в обед, но, когда в 11 утра мы проходим мимо школы, из ворот в одиночестве выходит ученик начальных классов — с изношенным тактическим рюкзаком во всю спину, на рюкзаке — нашивка с полустертым позывным. Мальчик играет с собакой, а потом уходит домой.

Магазинов в селе — 4 штуки, все частные. В ближайшем к «ДоброДому», если идти по размытой тропинке мимо ФАПа, работает 69-летняя Лариса Петрова, бывшая свекровь Олеси. Она управляется за прилавком, не снимая меховой шапки. Кирпичики хлеба стоят на столе без упаковки, а между освежителями воздуха и сладостями на палочках размещены банки с пивом.

Четвероклассницы, которые забежали в магазин за 10 минут до мастер-класса по валянию, выбирают виноградную жвачку. Лариса, обслуживая их, рассказывает «товарищу журналисту», как она выражается, о жизни в селе: «Село наше, я считаю, процветает, потому что дети заинтересованы. Они заняты, не бегают просто по улице, не гоняют только на велосипедах, хотя и это хорошо. Мы Танечку нашу уважаем очень, любим, ценим. Не было у нас специального хореографа, музыкального работника — а сейчас все под фонограмму, дети даже порой устают от этих репетиций».

Сама Лариса не участвует в мероприятиях — «все время работаю», только в чаепитиях. Она показывает фото с октябрьской ярмарки в «ДоброДоме»: она стоит с приятельницей из Турунтаева, держит в руках каравай с солью, а перед ней прилавок с БАДами. «Этот пирог пекла другая женщина, просто нам его вручили поугощать детей, встречать хлебом-солью, доверили такую почетную миссию. А это баночки наши российские, очень качественные, я сама их пью, и очень многие пьют, и это помогает», — комментирует Лариса. И внезапно интересуется: «Вы знаете, что самое ценное в жизни?» — и сама отвечает: «Здоровье».

Прихрамывая, она уходит в подсобку и выносит несколько баночек: «Много лет назад мне поставили диагноз — остеопороз, кости как сыр дырчатый, это во-первых, а во-вторых, тяжелая работа в сельском хозяйстве. Я ходила с костылем, а сейчас без костыля. Вы посмотрите, какой запах! Это магнит, 3500 Гаусс, это какие-то там, я не знаю точно, магнитные единицы, а вокруг, видите, инфракрасная крошка. И при онкологии, при инсультах, инфарктах. Естественно, все на травах». Но приходится прервать Ларису, чтобы успеть на мастер-классы.

Аптеки в селе нет, но есть фельдшерско-акушерский пункт (ФАП) и пункты выдачи Ozon и Wildberries, куда Олеся заказывает шерсть для мастер-классов. Фельдшер сама городская, из Усть-Кута, по словам знакомой, «сошлась с парнем, сняли домик, расписались». Затем муж подписал контракт и сейчас «где-то на границе».

Односельчане стараются помогать друг другу. «Если кому-то что-то нужно, у нас объявляется сбор. Вот у нас сгорел как-то дом позапрошлой зимой. Семья многодетная, остались все раздеты, без документов, без всего. Тоже махом из деревни — кто чем помогли: кто финансово, кто одеждой, кто дом выделил, они снимали, жили», — вспоминает Олеся.

«Желательно, чтобы *** как-то заканчивалась» 

Ярко-рыжая пенсионерка Лидия Гашевская (в девичестве Истомина), с аккуратным вишневым лаком на ногтях, пьет чай только с молоком. Она живет почти на краю деревни — в родительском доме. Родилась в Нестерове, после школы уехала в Усть-Илимск, работала на заводе, но через 37 лет вернулась в село вместе с мужем, ее даже выбрали в депутаты. 

«Я маме с папой говорила: уйду на пенсию — приеду в деревню. А мама: “Ты что, сдурела?”», — вспоминает жительница Нестерово. Из девяти детей в деревне остались только Лидия и брат Николай, остальные живут в разных городах («Вот если бы мама десятого родила, была бы мать-героиня, у нее бы пенсия была большая. Но она уже постеснялась десятого родить, аборт сделала. И папа все время ругался: “Десятого не могла родить?”»). С мужем Лидия рассталась, он живет через улицу от нее. По четвергам она ездит в соседнее село играть в мини-волейбол: в команде — только «серебряные» спортсменки, шесть человек.

Лидия Васильевна гордится, что вода проведена примерно в 60–70% зданий в Нестерове: у некоторых стоят и туалеты, и душевые кабины прямо в доме. Она жалеет, что в ее ванную комнату душевая кабина не влезает, но уже решила, что сделает вместо: «Поддон-то куплю, шторку, слив — да и все».

В официальном отчете за 2025 год, опубликованном на «Госуслугах», указано, что в селе пользуются и компостными и выгребными ямами: очистных сооружений нет, нечистоты вывозят «на поля под запашку».

Когда Татьяна обратилась в администрацию, чтобы оформить документы на здание церковно-приходской школы, Лидия Васильевна была депутатом. «Мы говорим: все, с головой не дружит. Ты как его восстановишь?! Она: “Я восстановлю.”». Силами деревни — мой брат, молодежь — столько тележек с мусором оттуда вывезли! Потом всякие гранты — 3–5–7–8 миллионов! И она за полтора года восстановила этот дом. Мы были вообще все в шоке! И на клуб она выбила 40 миллионов на восстановление», — до сих пор удивляется Лидия Васильевна.

Татьяна объясняет, что с детства была такой целеустремленной: «Помню, не хотела учить таблицу умножения, тянула с ней. Мы готовились к Новому году, я очень хотела главную роль — елочки — в спектакле. Моя первая учительница говорит: “Таблицу умножения выучишь до завтра — главная роль твоя“. Я за ночь выучила, утром отчеканила и получила роль».

Пенсионерка Лидия Васильевна шьет сарафаны в «ДоброДоме» вместе с шестью односельчанками, больше двух лет пекла блины для мероприятий. Она расстраивается, что концерты и даже дискотеки там проводят все реже и реже — молодежь не приходит.

Татьяна и сама это видит: «Сейчас еще обстановка — СВО, много кто, скажем так, опечален этой ситуацией. У кого-то родные ушли и не вернулись, у кого-то сейчас там находятся, и поэтому пессимистическое, конечно, настроение будет еще сохраняться. Сейчас ходят люди, но не как раньше. ДК большой, но столько счастья он сейчас уже не приносит».

У Лидии в доме снимали эпизоды с актером Борисом Галкиным для фильма «Мой друг нерпа». Прошлой осенью, на 5-летие «ДоброДома», фильм показали в ДК: «Вся деревня пришла посмотреть, — рассказывает Татьяна Черных, — потому что снимали у нас. Там еще попало в кадр, как вечером пастухи гонят коров по деревне». Но другие фильмы нестеровцам не так интересны. По словам Лидии Истоминой, кинопоказы отменили из-за «нерентабельности»: никто не покупает билеты даже за 50 рублей, а за прокат фильмов организаторам нужно платить.

На Масленицу, по подсчетам Лидии Васильевны, пришли 12 человек: «У нас 562 человека прописанные, но пусть 300 живых. Там и вафли, пирожки, блины, военная полевая кухня была, кашу горячую сделала — некому продать, даже безвозмездно раздать! Артисты приехали из Турунтаева, вообще идеальный концерт был, погода нормальная. Народ не пришел». На благотворительном концерте к 23 февраля («охрененный был!») удалось собрать только 4600 рублей: билет стоил 100 рублей, пришли 23 человека, но «одна женщина, у нее сын на СВО», удвоила сумму.

«Мы выбрать главу поселения не можем три года, все настолько пассивны! Сейчас идем на присоединение к району, — рассуждает Лидия. — Администрацию чуть не всю разогнали, там одна глава поселения — исполняющая обязанности, плюс она же за специалиста, сразу две единицы». Пенсионерка переживает за Татьяну: «Как говорят, Богу молюсь, чтобы она не сорвалась и не уехала отсюда. Она очень старается, я преклоняюсь перед ней».

«Позвонила Кириенко, он бац, деньги дал»

Лидия Васильевна говорит, что в деревне «стали жить лучше». Но на жизнь все равно не у всех хватает: машина дров (4–5 кубов) стоит 25 тысяч рублей, а расходуется этот объем за месяц-полтора. Сама она не жалуется: у нее «идеальная пенсия» — 40 тысяч, «северная». У местных пенсионеров, которые работали в колхозе, по ее словам, бывает и по 17–18 тысяч.

Забирать пенсию приходится в администрации — почта закрылась («хотя почта идеальная — евроремонт, отопление, а работать за 8–16 тысяч некому»). У молодых, наоборот, бывают крупные суммы: «У нас есть в деревнях семьи — по четыре, по пять детей, они от государства до ста тысяч в месяц получают, они даже картошку в магазине покупают или нанимают такси, чтобы поехать в город на рынок». Мало кто пускает деньги «в дело» — в основном «пропивают», жалеет Лидия. «Работы нет», — продолжает разговор ее брат Николай Истомин, крупный мужчина под 80 лет. Он зашел поздравить Лидию с днем рождения — ей исполнился 71 год.

У Николая трое сыновей, двое живут в Нестерове, один — рядом в Турунтаеве, «а их дети все уехали»: 10 внуков — в городе. К Лидии внуки приезжают летом. «ДоброДом» дети не посещают: на каникулах сотрудники центра уходят в отпуск. Николай тоже редко заглядывает в креативное пространство — только по праздникам, а вот его жена плетет сети вместе с Лидией и другими односельчанками.

«У нас в селе уже и погибших ребят больше десяти, без вести пропавших, беспокоимся. Скорее-то *** бы кончилась, не знаю, когда она кончится, но желательно, чтобы она как-то заканчивалась. Уже пятый год воюют ребята», — переживает он.

У Николая есть своя версия, откуда у Татьяны деньги на клуб: «Она как-то связи с Кириенко (замруководителя администрации президента — Поток) имеет. Сам Цыденов (глава Бурятии — Поток) даже благодарил нашу Таню — если бы не она, не знаю, клуб был бы, не был. Она всех достала. Этот клуб строили, деньги кончились. Строители — все, денег нет, что делать? Раз — позвонила Кириенко, он говорит, никакой остановки, бац! — деньги дал, дальше стройте. С Цыденовым она обнималась, он ее обнимал на Новый год. И помаленьку она гранты за грантами, гранты за грантами — Цыденов посмотрел: деньги тут никуда не деваются — надо помогать».

Когда пожар уничтожил клуб, Лидия Истомина собрала бревна, которые обгорели не полностью, и вместе с родственниками и друзьями построила часовню у кладбища («можно было бы и на дрова, но, по приметам, горелые нельзя домой, никто не брал»). Освещение — 32 фонаря — в деревне тоже делали по инициативе Лидии. «Электрика нашла, обговорили, что за работу станет 68 тысяч. Кинула клич — мне собрали 28 тысяч, по 500 рублей, остальное я заплатила сама. Денег нет у нас, у администрации, на статьи расходов — настолько нищий дотационный бюджет», — рассказывает активистка.

Мусор с кладбища, на котором есть и свежие могилы участников СВО, по словам Лидии, тоже приходится вывозить местным жителям, хотя у администрации есть договор с «ЭкоАльянсом».

«Я осенью, как говорится, грех на душу беру. Мусор в мешки затариваем и увозим на Арахлей, где несанкционированная свалка. Мне уже и титул дали — “заведующая кладбищем”», — улыбается Лидия.

По ее подсчетам, в деревне пустуют четверть всех домов — 31 из 121. Многие родственники умерших жителей не оформляют наследство, чтобы не восстанавливать усадьбы. Лидия считает, что строения можно оформить — передать на баланс администрации, провести процедуру отчуждения. «Все говорят: вот тебе оно зачем — прижми жопу, сиди ровно… Ну вот как вам неохота, чтобы деревня у нас была!» — не соглашается с односельчанами пенсионерка. В этих домах предлагает сделать гостиницы или сдавать их горожанам на лето.

С 2022 года Лидия занимается волонтерством: «Мы плетем сети, льем свечи, вяжем носки. Я сама на 14 дней ездила в Джанкой в Крыму, там бурятская палатка в 67 километрах от границы Херсона, кормили солдат наших безвозмездно». Раньше сети плели в фойе ДК, но потом переместились в администрацию: «Очень сложные пошли сети, заготовок много, с собой их не утащишь, надо оставлять. В маленькой комнате 2х4 метра стоит каркас четырехметровый. Там вообще не пройти. Мы блиндажные, окопные сети вяжем уже четвертый год, ходит всего семь человек». В месяц с односельчан собирают примерно по 35 тысяч: на ткань для одной сети уходит 3500 рублей, хватает на 10 сетей.

Лидия уезжать из деревни не планирует и жалуется на детей: «Они говорят: “Приедем — заберем в город”. Я приехала сюда помирать, а не туда ехать. Буду ползать — буду здесь жить, потому что это мое, это наше.  Я когда к детям приезжаю в Усть-Илимск, первый день уснуть не могу: дверь хлопнула, кто-то побежал, сигнализация сработала — там слышимость города».

«Моя кармическая задача — создание рабочих мест»

У Татьяны три дочери. Старшая, Кристина, сейчас учится в гимназии и приезжает в село на выходные. «Когда я работала в ДК, она, считай, со мной там и росла, — вспоминает Татьяна. — Мы создали танцевальный коллектив, она и пошла танцевать с четырех лет, так как других больше здесь развивашек не было. Сейчас ей 15 лет, танцы — вся ее жизнь». Средняя дочь, четвероклассница Даша, «и танцует, как говорится, и поет, и на кружки ходит, ей все нравится». Магниты с фотографиями из семейных путешествий висят у них дома на холодильнике вместе с иконками.

Младшей, Мире, год с небольшим. Она ходит — и ползает, когда устает ходить, — исследуя пространство «ДоброДома». У нее короткая стрижка: «Мы ее в годик постригли. Я так не хотела — у нее уже выросли немножко волосы. Но не просто же так наши предки придумали, что надо убирать первый волос. Пришлось, как говорится, послушать всех бабулек», — рассказывает Татьяна, угощая дочь блином. Сама она блины не ест — держит православный пост. Но гостей в «ДоброДоме» обязательно кормят пирогами, блинами и позами из монастыря.

Режим Татьяны зависит от сна младшей дочери: «Ты стараешься пораньше встать, пока Мира спит, чтобы сесть за компьютер и делать свои рабочие дела. А если ты директор, то ты делаешь полностью и отчеты, и отписки. Потом уже за компьютер с Мирой не сядешь, она все внимание требует, — надо либо на руки взять, либо смотреть, пока она где-нибудь не упала, не расхристалась». 

Обед для детей Татьяна тоже готовит сама, а когда средняя дочь возвращается из школы и сидит несколько часов с сестрой, Татьяна снова занимается «ДоброДомом», оформляет интерьеры, общается с сотрудниками: «Два-три часа — потом бежишь назад». На выходных помогает старшая дочь.

Со вторым мужем Татьяна развелась в прошлом году, когда Мире было несколько месяцев. «Мне было очень тяжело весь декретный отпуск, потому что муж, к сожалению, вообще не помогал с ребенком. Когда ты просто выжатая, как лимон, на грани смерти, не спавшая, не евшая, хочется, чтобы в этот момент близкий человек тебя поддерживал, потому что это ваш общий ребенок. А он на работе в основном проводил время, потому что так проще: здесь орущий ребенок, а там спокойно. На этой почве у нас пошел разлад», — ровным голосом рассказывает Татьяна. 

Из-за развода пришлось менять документы: Татьяна, которая в замужестве стала Молчановой, вернула свою фамилию — Черных. Она несколько раз ездила в налоговую в Улан-Удэ, чтобы обновить подпись для отчетов. Добираться до города сложно: автобусы ходят только два раза в день — утром и вечером, причем не каждый день. «Водителей можно понять, им тоже семьи надо кормить, а тут не всегда есть пассажиры, и мы уже лояльно к этому относимся, я всю жизнь на попутках проездила», — рассказывает активистка.

Татьяна изучает свой род: «Мы же, женщины, встаем все равно в родовую ветку женщин — мамы и так далее. В нашей родовой, у Эповых, все потомственные казаки Забайкалья. И я в себе такое чувствую». Хотя она считает себя русской: «Мы же никогда не жили по традициям казачьим».

Казаки Эповы, предки Татьяны, построили храм Рождества Пресвятой Богородицы в селе Кондуй, в 500 км от Читы. В ХХ веке его разрушили — «раскулачивали, советское время было». Когда она еще училась в школе, потомки Эповых частично отреставрировали церковь. «Сейчас у меня один из незакрытых гештальтов — желание восстановить этот храм, чтобы там начались службы», — делится она. Казачья культура в Нестерове видна: участницы хореографического ансамбля носят стилизованные наряды, многие из которых отшивают мастерицы здесь же, в «ДоброДоме», а среди реквизита — шашки для танцев.

Татьяна говорит, что духовные практики помогли ей осознать смерть отца, бывшего председателя совхоза. Он умер от рака в 2021 году, после этого Татьяна стала ходить в церковь каждое воскресенье: «Тяжело было принять. Молитвы, службы в храме как-то помогли психически состояние привести в порядок», — делится она.

Недавно Татьяна отучилась на экскурсовода. Во время учебы съездила в Иволгинский дацан. По ее словам, там одна из служительниц отвела ее в сторону, сказала, что «столько-то лет назад из семьи ушел человек, главный для вас», и «намекнула, что душа папина перерождается в Мире, — и меня прям, знаете, так затрясло, внутри даже заколотило». Татьяна поворачивается к дочери, которая возится на полу с рулоном туалетной бумаги: «Неужели такое может быть? А, Мира?..» 

После поездки в дацан Татьяна увлеклась нумерологией. «Начала разбираться — получается, у нас есть какие-то определенные миссии, кармические задачи, которые мы должны выполнить. Моя — создание рабочих мест, помощь людям в поиске себя. Это вообще попадает! У меня это реально внутренняя жизненная миссия, я апрельский ребенок, разделяю карму отца», — объясняет Татьяна.

Татьяну поддерживает ее семья. По соседству в деревне живут ее мать и младший брат с женой и двумя детьми. Брат Максим, «отхончик» (младший любимый ребенок в Бурятии — Поток), как его ласково называет Татьяна, воевал на СВО. Ранили в голову — «мозговая травма», списали по ранению полтора года назад. В свои 24 года он планирует заняться сельским хозяйством, достраивает свой дом, заготавливает дрова, чинит машины. Его жена Кристина, заведующая библиотекой, параллельно вела джампинг-секцию фитнеса, но сейчас в декретном отпуске. 

Татьяна хочет в этом году поступить в аспирантуру, чтобы «глубоко изучать нашу культуру, традиции, о которых мало написано, но пока еще есть носители». Параллельно она планирует преподавать в институте культуры в Улан-Удэ для заочников: «Меня пригласили, а я подумала — смысл просто ездить, когда можно совместить приятное с полезным и закрыть гештальт с аспирантурой». Новые знания она будет использовать, чтобы сделать в селе уличные выставки, и уже обсуждает с одним агентством макеты интерактивных стендов.

Пока мы общаемся с Татьяной, за Мирой присматривает Олеся — сотрудница метеорологической станции, а по совместительству — специалистка по валянию шерсти в «ДоброДоме».

«Она такая 24 на 7»

Олеся Лунева (из Истоминых) — потомственный метеоролог. Ее мать тоже работала на метеостанции на краю села. Теперь Олеся ездит сюда на смены на старом внедорожнике с другого конца — почти три км. Смена длится с 20 вечера до 14:30 — чуть меньше суток. А в свободное от работы время, иногда даже сразу после смены, Олеся валяет с детьми тапочки, игрушки и сувениры из шерсти в «ДоброДоме». До того как стать мастерицей, она ходила в клуб на вокал. «Не могу сидеть без дела, — делится Олеся. — Может, мы и нашли друг друга (с Татьяной — «Поток»), потому что она такая же, на месте не усидит. И я к ней прикипела».

Со стороны кажется, что культурной жизнью в селе занимаются в основном женщины. «Мужчины у нас работают, — объясняет Олеся. — У Тани муж активно занимался с нашими детьми, пели, группу создавали. А потом что-то как-то все распалось. Может, дети постарше стали, учиться уехали, может, нужно финансово больше помогать. У меня муж есть, но с ним куда-то ездить бесполезно: у него либо лес, либо рыбалка — все развлечения».

У Олеси два сына, младший еще учится в школе. Они с детства ходили к Татьяне на мастер-классы. Старший — сначала на танцы, «с Татьяниной подачи», потом перешел на музыку — на гитару. Он отучился в техникуме на правоохранителя, работал звукооператором в клубе. На каникулах ездил на Камчатку на рыбзавод. В апреле его забрали в армию.

«ДоброДом» — «отдушина» для Олеси. По ее словам, после работы здесь она приходит домой заряженная.

«Преимущественно стараемся принять детей, кто в трудной жизненной ситуации, дети-интернаты, дети-инвалиды. И у нас много детей в деревне, которых не могут родители куда-то вывезти», — рассказывает Олеся.

Иногда и самим мастерам приходится ездить по области. «Как говорит Татьяна, хочется их как семью обнять и всем что-то дать», — соглашается с руководительницей и подругой Олеся. Она говорит, что дети, которые ходят в мастерские, стараются продавать свои изделия в сельских группах. Одна девочка делает розы, а другая плетет браслеты. 

Сейчас на занятия приходят и участники СВО. «Одна семья была, по-моему, из Рязани, брат с СВО приехал. Ходили, в окна заглядывали, на другой день на мастер-класс пришли — валенки валяли. Потом звонят, благодарят: “Мы тогда перезагрузились от всего“», — рассказывает она.

Олеся переживает, что эти годы Татьяна все время работает, даже во время декрета: «Она такая 24 на 7. Я говорю: “Тань, ты вообще за этот год даже ни разу не отдохнула“. Она: “Зато все сделала“».

«Вы нам нужны»

В столярной мастерской шумно, а глаза режет деревянная пыль. Василий Петрович, мастер по дереву, шлифует деревянную чашку. За его спиной два ученика — четвероклассник и пятиклассник. Они выпиливают на пне доски для выжигания. Школьники ходят сюда уже три года. 

У Василия Петровича взъерошенные седые волосы и рассеянный взгляд. На стене ровными рядами висят инструменты: молотки, пилы, отвертки — и другие, в которых разбирается только специалист, на столах вперемешку лежат мелкие инструменты, куски дерева свалены в кучу. Василий — тракторист и лесник, уже несколько лет на пенсии, его руками сделаны табуреты и столы в «ДоброДоме», а также ярко-красный наличник — символ пространства, с которым фотографируются все туристы.

У Василия осенью умерла жена. Она была воспитателем, а последние 10 лет работала уборщицей на ФАПе, пару лет пекла блины для гостей «ДоброДома» — «по 200 штук». Василий и Любовь прожили вместе 43 года. Он пытается отвлечься, но пока не получается: «Лежу, лежу, лежу, не могу, вставать надо — и не могу. Когда только умерла, мне все ровно было. Потихоньку, потихоньку какая-то ответственность маленько появилась, что ребята одни». 

Он ездит на занятия за четыре километра из села Гурулева — «ради Татьяны, ради детей». В мастерскую постоянно ходят 10–15 ребят. «Тут маленько отвлекаюсь, может, и на место встану», — будто сам с собой говорит Василий и тут же себя перебивает: «Ну нет, на место уже не встану». Он родом из Улан-Удэ, но возвращаться в город не хочет: «Здесь (в Гурулеве — Поток) спокойно отработали, детей нарожали, вырастили, а там бы — нет, не получилось. Там сильно много уж такого нехорошего».

Он беспокоится о ситуации в селе: «[***] бы чтобы кончилась, чтобы ребята не гибли. Сколько похоронено, сколько не найдено… Нехорошо». Сыновья Василия не попали на СВО: «Старший сын на инвалидности уже с этой пилорамой, позвоночник кончил, а у младшего операция на сердце была — не берут. Так бы сорвались бы, не сидели бы. А уже там бы были такие бойкие!»

Школьники закончили шлифовку и попытались обжечь доску, но прибор не включился.  «Я дома обожгу», — решает Тимофей, мальчик постарше. Он с другом ходит в «ДоброДом» только на столярное дело. Они выпиливали стулья, модели вертолетов, кормушки, скворечники.

Вместо обжигалки Тимофей закрепляет сверло в механизме, чтобы сделать дырку в доске. Василий подходит и наставляет, как нужно сверлить. Когда видит, что Тимофей справляется самостоятельно, садится за стол, опирается на него всем туловищем и снова возвращается к своим мыслям: «Жить-то неохота, я совсем сник. Дети все равно мало-мало помогают. Так я говорю, не надо помогать мне, не надо. Сейчас ничего, после Любы-то, совсем мне ничего не надо нафиг. Покушать есть, все есть — основного нету».

Спрашиваю у мальчиков, кем они хотят стать после школы, но Василий  отвечает за них: «Все водителями сейчас, наверное, мечтают, пошоферить. А там уже куда душа смотрит, куда глаза-то — не надо. Столько профессий — 250 дорог, куда хочешь. Нечего молодежи здесь делать. Раньше старались молодежь оставить в деревнях, сейчас родители сами понимают, что здесь делать нечего. Здесь уже не пригодишься никуда. Деревни-то глохнут».

Мальчики как будто не удивляются монологу преподавателя, продолжают работать с досками. Бойкий Тимофей наконец отвечает, что хотел бы пойти в самолетостроение, как его дядя.

«Татьяне только не надо говорить, что сказал, что жена умерла, — просит Василий Петрович, когда мы прощаемся. — Она же вообще тут все и везде. Миру родила, из роддома приехала — неделю дома не просидела, на работу вышла. Я говорю: “Ты как держишься, Татьяна Михайловна?”, она говорит: “Ну вот так и держусь, а кто будет делать?“ И еще говорит: “Вы, Василий Петрович, только не умрите. Вы нам нужны”».