«Это мгновение он прожил не в клетке» История филина Флако — самой знаменитой птицы в мире, рассказанная журналистом и писателем Дэвидом Гесснером

Всю свою жизнь филин по имени Флако смотрел на мир сквозь стальную сетку. Сотрудники нью-йоркского зоопарка называли его дом вольером, на деле же все 13 лет своей жизни филин провел в небольшой клетке с мертвым деревом вместо насеста внутри. Неба он не видел и в зоопарке, конечно, не добывал себе пищу — его кормили сотрудники. Они же отмечали, что филин никогда не ухал.

2 февраля 2023 года Флако сбежал из зоопарка и мгновенно превратился в мировую знаменитость. Своим новым домом он выбрал Центральный парк — «зеленое сердце» Нью-Йорка. Здесь Флако вновь учился летать и охотиться, пока за ним наблюдали местные бердвотчеры и неравнодушные нью-йоркцы. Уже через полгода на воле Флако принялся ухать с крыш по всему городу, обозначая свою территорию — свой новый дом.

Птица стала суперзвездой. В медиа историю Флако тут же окрестили красивой историей о свободе и бегстве из клетки. У филина появились страницы в социальных сетях, которые едва ли не ежедневно обновляли его фанаты. В то же время мнения людей, следивших за судьбой Флако, разделились. Одни считали, что птица не выживет в городе, а значит ее нужно как можно скорее отловить и вернуть в клетку. Другие были уверены, что птицу надо оставить в покое. Третьи полагали, что Флако следует поймать и выпустить в природу. Были и те, кто видел в беглеце угрозу животным, обитавшим в Центральном парке. Однако все сходились во мнении, что Флако впервые в жизни наслаждается свободой.

Спустя год после побега Флако погиб. Оправдались самые худшие прогнозы. Протокол вскрытия показал, что филин заразился смертельной для него вирусной инфекцией от съеденных голубей, а в его органах накопилось четыре вида крысиного яда.

История Флако породила в обществе дискуссию по множеству важных вопросов. Что важнее: свобода или безопасность? Как мы обходимся с городскими птицами и другими живыми существами, обитающими в городах? Должны ли существовать зоопарки в том виде, в каком они существуют сегодня? Имеем ли мы право вторгаться в жизнь птиц или нужно оставить их в покое?

После смерти Флако многие хотели узнать ответ на еще один важный вопрос: так какими были эти 12 месяцев свободы после 13 лет в клетке? Журналист и писатель Дэвид Гесснер решил исследовать биографию Флако. Собирая материал для книги, он много времени проводил в Центральном парке, общаясь со «свидетелями Флако» и случайными бердвотчерами. Он хотел понять, как Флако изменил жизни людей — даже тех, кто никогда не видел птицу своими глазами. Результатом его труда стала книга «Филин Флако. История самой знаменитой птицы в мире», в которой он размышляет о птицах и городах, бердвотчерах, спорах в интернете и сложных отношениях человека с окружающей средой. 

«Кедр» с разрешения издательства публикует фрагмент книги о филине Флако.

Глава I. Побег 

<…> Представьте, как легкий бриз ерошит перья над почти кошачьими ушами. Когда филин закрывает свои глаза-плошки, его лицо словно бы стягивается вокруг острого крючковатого клюва. Плотное лицо, чуть выпуклое, дискообразное. Бурые золотисто-оранжевые перья на широкой груди филина помечены черными штрихами, а на спине все наоборот: черные перья и оранжево-золотой крап. Вот филин поднимет лапу, чтобы почесаться огромным когтем — это смертоносные ножи, но сейчас он чешет ими себе под горлом. Услышав хруст сука, моментально поворачивает голову. Только что дремал, а в следующий миг весь внимание. А издавая крик, он вкладывает в него всю душу, и белая борода под клювом встопорщивается.

Флако — филин обыкновенный, латинское название этого вида, звукоподражательное (и глуповатое) — Bubo bubo, причем в «Системе природы» Карла Линнея название Bubo носят все виды ушастых сов. Более крупный родич виргинского филина, фактически он — самый крупный среди сов, поспорить с ним величиной может разве что рыбный филин. Хищник, прирожденный охотник, и притом классный. Как пишет Дженнифер Акерман в книге «Что знает сова», «cамый успешный охотник из всех совиных, способный добыть почти все, чего захочет: кролика, гуся, лысуху, лису, даже косулю, — он нападает внезапно, в полете держась близко к земле или к верхушкам деревьев, или нагоняет птиц и летучих мышей в воздухе».

Но наш герой, выросший в неволе и получавший еду из рук человека, не готов охотиться даже на отравленных городских крыс, которыми ему предстоит лакомиться, а не то что на косулю. Он смотрит на мир сквозь узор стальной сетки.

Люди стыдливо называют его дом вольером, но на деле это клетка. Клетка размером и формой близко напоминает витрину универмага, а внутри в качестве насеста мертвое дерево.

Неба не видно: сетчатая крыша завалена опавшей дубовой листвой, а летать можно только с сука на сук — для птицы, в чьих генах записана способность парить сотни метров, опираясь, как ястреб, на восходящие потоки, это скорее прыжок, чем полет. Местность неизменна, привычна, так что по большей части птица в клетке старается смотреть за сетку, на панораму, которая хотя бы меняется, создавая какое-никакое разнообразие. Панораму — по крайней мере днем — человеческих лиц. Филин смотрит на них, те отвечают ему взглядами. Он не кормится: его кормят. Крутя головой, которую может поворачивать на 270 градусов, филин разглядывает слишком знакомый пейзаж и череду меняющихся лиц. Слабый ветер ерошит боа из белых перьев у него под горлом. Птица подвигается вбок на суку, перебирая белоснежными лапами с громадными когтями.

Человек, рассматривающий большого филина в клетке, здесь, за тысячи миль от тайги и каменистых степей Евразии и Северной Африки, где формировался этот вид, мог бы сказать, что птице, судя по ее виду, скучно. Но осторожнее! Большую часть двадцатого века человеческие существа, изучавшие животных и писавшие о них на человеческих языках, следовали предостережениям не приписывать животным «человеческих эмоций». Великий грех антропоморфизма. Лишь в последнее время здравый смысл и сочувствие, подкрепленные зарождающейся наукой, вышли на свет с данными, которые мы и так давно знали. Сказать, что животное испытывает те или иные чувства — не значит налепить человеческие эмоции на нечеловеческое существо. Это лишь признание очевидной, но где-то даже замалчиваемой правды о том, что миллиарды лет мы эволюционировали вместе с существами вроде этого филина, и лишь недавно наши пути разошлись. Эмоции входят в наше общее наследие, и не нужно масштабных экспериментов, чтобы это доказать. Взгляните на крупную кошку, туда-сюда расхаживающую по клетке. Или спросите свою собаку, хочет ли она погулять.

Может, «скучно» и не самое точное слово, но близкое к истине. Филин, наш собрат-животное, ведет существование, в котором многие вещи, заложенные в него эволюцией, отменены. И это не мелочи. Секс. Еда, добытая на охоте. Полет. Парение. Общество собратьев.

Случается, от посетителей приходят жалобы на птицу. Как-то один мужчина — забавы ради представим его одетым в замшевую куртку и спортивные брюки Adidas — сказал смотрителю, что филин выглядит «угрюмым». Возможно, более ценным для науки, чем критический разбор антропоморфизма, было бы разлучить этого мужчину с детьми и подержать тринадцать лет в вольере, наблюдая, как он справляется и не выказывает ли время от времени какой-то угрюмости.

Вот так живет наш филин, и будет жить всегда. Признавая, что птицы испытывают эмоции, подобные нашим, мы не говорим, что им достались те же эволюционные прибамбасы, которыми люди обзавелись за плюс-минус 600 миллионов лет, прошедших после разделения наших семейств, и уж тем более — те, которыми последние 700 тысяч лет нашпиговали наш мозг. Хотя мы очевидно не единственные животные, которые заботятся о завтрашнем дне (возьмем белок с желудями), и не единственные, кто переживает и печется о близких (вспомним плачущих слонов), похоже, у нас монополия (нарушенная лишь несколькими особями шимпанзе) на глубокие невротические переживания о собственной судьбе и неизбежном конце. Наверное, это слабое утешение для нашего друга в вольере. Или вообще не утешение. Но если он и не проводит дни в кьеркегорианских размышлениях о вечно беспросветном будущем, это не значит, что он не понимает однообразия своих дней. Пусть он не сознает этого умом, зато чувствует нутром. Ничего не изменится.

И вдруг однажды все меняется. Как знать, что было на уме у людей, принесших эту перемену, которая для филина перевернула все. Может быть, два профессора соседнего Колумбийского университета поспорили за вечерним кофе об этичности содержания животных в клетках, и какой-то поворот темы, затронутый и нами здесь, высек искры из их синапсов. Или это были два подростка в подпитии. А может, одинокий освободитель, герой без помощников, сострадающий птицам?

«Акт вандализма», как написали газеты. Может быть, так. Но и дарование свободы.

Одна из неразрешенных загадок той ночи: злоумышленника так и не нашли. А если бы нашли? В какой-то момент его или их славили бы как орнитологических Робин Гудов. А сегодня, в свете данных некропсии, могли бы объявить убийцами. (В общем, это и было высказано в твиттере, где петиция с призывом немедленно разыскать «вандалов» собрала сорок восемь тысяч подписей.)

Но вернемся к нашему герою в вольере. Скоро ли он заметил перемену? Скоро ли отважился исследовать брешь в сетке? Поначалу он не догадывался, чем это обернется, но, вероятно, вскоре после ухода нарушителей — его освободителей, как окажется, — перелетел на нижнюю ветку, любопытствуя, что же там такое. И двинулся скачками по ветке в неуклюже-грациозной манере, которая позже будет вызывать улыбку у зрителей.

И там обнаружилась дыра — место, где сетка разрезана и загнута внутрь, круглая прореха ненамного шире тела филина. Сначала она не казалась тем, чем станет в итоге: порталом в другой мир.

Заинтересовавшись, филин, вероятно, повернул голову, одним из тех движений, за которые люди столетиями считали его род «мудрым». И любопытство, еще одна черта, равно свойственная обоим нашим видам, наконец подтолкнуло его шагнуть, пролететь или скакнуть сквозь этот портал.

Сидеть в клетке. Тринадцать лет.

Оказаться вне.

Постараемся не грешить антропоморфизмом и не будем заявлять, что Флако тут же почувствовал себя «свободным».

Скорее всего, в тот момент возобладали неуверенность и ее спутник, страх. Перед Флако лежала во всех смыслах неведомая страна. Наверное, первый полет на воле он совершил через кованую изгородь по пояс человеку, окружающую зоопарк. (После закрытия зоопарка каждый может перешагнуть ее, но, как объяснил мне знакомый служитель, останавливает людей не сама изгородь, а камеры видеонаблюдения.) И этот первый полет должен был окончиться для Флако почти лицом к лицу с его главным мучителем, курантами Делакорта.

Не убоявшись греха антропоморфизма, скажу, что эти музыкальные часы в Центральном парке можно без преувеличения признать настоящей пыткой для несчастной птицы.

Все тринадцать лет ее заключения куранты, расположенные менее чем в тридцати метрах от клетки, играли каждые полчаса, пока не зайдет солнце: как раз в то время, когда любая здоровая сова старается вздремнуть.

И под «играли» следует понимать не просто звон или бой. Имейте в виду, что каждые тридцать минут эти куранты превращались в бродвейское шоу: целый спектакль, посмотреть на который собирались зеваки. Куранты установлены на воротах над восточной дорожкой, примыкающей к парку, это трехъярусная конструкция, вроде свадебного торта из кирпича и бетона, где первый ярус — это вращающаяся сцена, на которой вереница животных приветствует каждые полчаса светового дня. Целые часы отбиваются по большому колоколу на верхушке двумя качающимися молотами на длинных древках, а потом раздается гонг и начинается перезвон, пока медведь, бьющий в бубен, пингвин, играющий на барабанах, кенгуру с валторной, козел с флейтой, бегемот со скрипкой и слон с аккордеоном неспешно обходят круг. Музыка и танец этого буйного бестиария постоянно лишали сна существо, чей слух способен уловить сердцебиение полевки под полуметровым слоем снега.

Перелетев изгородь, Флако, наверное, устремился к рододендронам у границы парка, а затем вылетел на Пятую авеню через первый вход в Центральный парк на 64-й восточной улице. Если бы он двинулся в другую сторону, на запад, он нашел бы относительно спокойное убежище: деревья и даже лес. Но он этого не знал и двигался наугад.

Перемещаясь на юг, Флако должен был пересечь улицу и пережить первую встречу с новым потенциальным убийцей: североамериканским автомобилем и его местным подвидом, нью-йоркским такси. Поначалу перелеты оставались короткими, не дальше трех кварталов от зоопарка, а садился Флако прямо на тротуар, где-нибудь в районе Пятой авеню или 60-й улицы. В первые недели на воле посадка оставалась для Флако трудной задачей: прежде ему никогда не приходилось этого делать, и он просто не умел.

Наблюдавшие говорят, что даже эти недальние полеты, судя по всему, утомляли беглеца. Флако мог протоптаться на тротуаре целый час — несомненно, в растерянности, — и в таком виде он впервые привлек внимание, или, сразу скажем, очаровал и поразил ньюйоркцев.